XIV

В Баньюэ, однако, романтика гаснет тут же. Место жуткое, если не сказать страшное. Му Цину даже на шаг А-Цзе отпускать от себя не хочется, до того здесь… Пусто. Вот, наверное, нужное слово. Еще недавно кипела жизнь — теперь тишина. Только ветер гуляет по пустым домам. Кто смог спастись, давно бежали, а остальных некому хоронить. Лишь пустота на улицах да удушающая жара. Ну, и горы трупов — солдаты Баньюэ, юнаньцы, горожане. На виселице вдали и то висит повешенный. Смрад ужасный в воздухе, аж лицо нужно прикрывать. Кровь под ногами засохшая, свернувшаяся, как грязь. Где-то еще свежая, откуда-то стекает под сапоги. Хорошо, обличия приняли удобные, А-Цзе даже широкое ханьфу на одежды попроще сменила. И — по просьбе Му Цина — женский облик Шэнь Юаня приняла. Еще бы это помогало чем, не было б цены. «Демонической ци здесь нет, это явно» — в духовной сети звучит. — «Но нужно пройти весь город». «Но Пэй Су же не везде был?». «Кто знает, где мог схитрить…» — задумчиво-подозрительно. — «Везде нужно проверить». С вознесением попробуй схитри еще, но есть способы. Правда, ни разу не слышал, чтоб посредством резни возносились, но не ему решать. И даже не Владыке, вознесение или случится само, или нет. Вот и думай, почему вознесся тот, кто в этой резне повинен. Поступок далеко не лучший, и вряд ли с таким прошлым карьера на Небесах светит. Сам вознесся — это да, но… Не той ценой, что достойна была бы. С другой стороны — а что, сам лучше? Нет, новую волну поветрия ликов предотвратить, конечно, почетней будет. Но в любом подвиге подобном существует «но». «Но» — разрушенные души не сразу перерождаются. Только тогда, когда соберутся вновь. Некоторые не собраться могут, и много таких. Да, они мертвы уже — но разве не нужно было дать переродиться им? Разве не должен думать о том бог? Разве не было способа лучше очистить столицу Сяньлэ? Теперь это, правда, городок в Юнани небольшой. Давным-давно минуло время, когда то был для Му Цина дом. Теплый, родной, надежный — и безвозвратно потерянный уже как шестьсот с лишним лет. Вот и жители Баньюэ, как когда-то Му Цин, потеряли навек свой дом. Ладно дом, кто и жизнь. Он все думал, что преувеличил Владыка масштабы — но кажется, что приуменьшил вполовину. До императорского дворца дошли уже, а тела не кончаются все еще. Все меньше трупов в форме Баньюэ, все больше в юнаньских латах. За века, конечно, форма поменялась, только цвета и остались, но… Как-то все равно не по себе. Вспомнить заставляет волей-неволей, когда еще столько видел. Больше того, не просто видел — собственными руками же и множил, не ведя счет. Останавливался тогда, когда Се Лянь прикажет, никогда раньше. А правда, чем он лучше Пэй Су. Тоже бил направо-налево, не смея прекратить. Разве что жителей Баньюэ на порядок меньше было, вот у Пэй Су враги и кончились. А-Цзе его руку сжимает крепче, несмотря на мокрые ладони. — Страшно? — Нет, не то чтобы, — а по голосу не сказать, хоть дрожи в нем и нет. — Скорее… неуютно. Ни одной живой души, только пустота. — И тишина, да? — Мгм. Не пугает, но оставаться не хочется здесь. Немудрено. Му Цину самому дай волю, давно бы летел уже назад. А-Цзе, между прочим, в отличие от него, вряд ли бывала вообще на побоищах. Разве что лет шестьсот назад, когда пало Сюйли, и то дело темное, что там творилось. Вряд ли было такое, что целый город как ветром сдуло, одни тела и остались. Следов ци на центральной улице нет, дворец бессмысленно проверять. Ближе к виселице ци только темная — оно и понятно, место казни, еще и яма для мертвых. На мелких улицах не встретили тоже ничего. — Осталось одно, — кивает А-Цзе. — Не проверили у ворот. Те самые ворота злосчастные, которые советник Баньюэ открыл. Сам, наверное, едва ли знал, что будет. Или, наоборот, все зная, открывал. Теперь уже не спросишь, открыл — и исчез. Очередная загадка, как у юнаньцев Фансинь. Тайхуа про этот Золотой пир в свое время все уши прожужжал, донимал всех, кто попадется. Особенно генералов Юга, чтоб ему вечно радоваться. — Не знаем мы ничего! Совсем! — Но вы единственные, кто… — Кто со стороны Небес может быть причастен, да? Сам не понял, как вырвалось. Но не сказать не мог. — Так знай — мы никого пальцем не коснулись. Потому заткнись и… — Затыкаете Владыку Востока?! — Затыкаю мальчишку, чьи предки получили свое! …Да что такое, мысли не пойми о чем. Никак собрать в кучу не получается, а сосредоточиться хоть немного нужно. Трупы мельтешат перед глазами, еще и будто жарче стало. А ведь может… — А-Цзе, который час? — Точно не скажу, но уже за полдень. — Блять!.. За полдень в пустыне среди трупов — мать его, лучше некуда! У сжатия тысячи ли есть, оказывается, плюс один. С ним быстрее. Вот дурак, и ведь бог войны еще!.. — А что? — Самый жаркий час — с полудня до часа петуха. Сдается ему, А-Цзе выругалась под нос. — Давай тогда так, — выдохнув. — Площадь небольшая, разделимся. Ты левую часть у ворот осмотришь, я правую. Кто первый закончит, с другим свяжется. Должны в пол-шиченя управиться, согласен? Не будешь тут согласен. Но решение, справедливости ради, хорошее вправду — и быстрее, и без потерь, как только самому не пришло на ум. Хоть на все поручения бери с собой А-Цзе, всяко интересней, чем перебирать свитки. Ладно. Левая часть ворот и то, что вокруг, внутри и снаружи. До перекрестка, там уже были. Да ради Владыки Богов, почему так жарко-то, и вода не спасает?!.. Ничего нового даже, трупы одни. Ну, и воняет так, что тошно. Ни божественной ци, ни человеческой. Если б Пэй Су решил помочь Пэй Мин, точно след бы был. Если б простой заклинатель помогал, тем более. Но ничего же, только горы тел. Одно отличие — у ворот больше в форме Баньюэ. Значит, здесь больше полегло, ворота охраняли. Не самый выигрышный ход, но когда не… Боковое зрение очередной труп цепляет — и сердце биться враз перестает. Это лицо… нет, просто похож… да нет же!.. нет! …показалось, наверное? Показалось точно, не может иначе быть, тем более сбоку смотрел… А повернуться страшно. Очень, очень страшно. Так страшно, что ноги в коленях дрожат, за ближайшую целую стенку приходится держаться. И ведь бог войны, а какого-то покойника боится! Ну потеха, на сотню заслуг!.. Ой, да хоть на тысячу, хоть на миллион… Страшно. Страшно до холодного пота все равно. Будто внутренности сжали в ледяных тисках, и с каждым вдохом сжимают сильней. Не может этого быть. Не может, не-мо-жет. Даже логически подумать, никак не сходится же, недаром ведь и божественной ци не нашли… Придурок. Проклятая канга любую ци блокирует. А снять ее нельзя, хоть расстарайся. Блять, какая канга, это все равно не!.. Раз «не» — вот и проверь! Ладно. Ладно. Вдох-выдох. Жарко, духота, вонь, трупный яд небось еще — вот и все, чего ты. Вдох-выдох. Дрожь в коленях уняв, поворачивает-таки лицо. Смотрит в конкретную точку. Дыхание замерло на вдохе. Труп с лицом Се Ляня не делся никуда. Я все равно не погибну, я же бог теперь. Даже шрама не осталось, хочешь, посмотри! Боги не умирают. По крайней мере, не так легко. Сам сказал — не так легко, так что?! Он же… волосы, форма лица, черты… Му Цин уж было начал думать, что позабыл за шестьсот-то лет… Не позабыл. Помнит до последней линии, до последней родинки. Не спутает ни с чем это лицо, прекрасное и доброе лицо. Запомните — вот он, Наследный Принц Сяньлэ! Оторвать взгляд не получается никак. Но и смотреть невыносимо до кругов перед глазами. Лицо бледное очень. Кровь с виска стекла на щеку, на подбородке видно ссадину. Он, один в один. Виски как насквозь пронзает болью, срывается невольный стон. Пронзает — и не стихает, сильнее только больно. Се Лянь. Темнеет в глазах. Се Лянь-Се Лянь-Се Лянь… — Се Лянь! Опасная позиция! А помочь никак, юнаньцы окружают! — Справа! Се Лянь, быстро повернись! Далеко, слишком далеко, не докричаться, духовная сеть недоступна низвергнутым. Не дозваться никак, прилетит же сейчас!.. Лезвие меча пронеслось в полцуне от шеи. Му Цин только замахнулся саблей сильней — и нет мечника. Но на миг пришлось отвернуться. Отвлечься. И тихий вскрик лишь за спиной услышал. Пнул кого-то помочь, как смог, не бросил в бою… Только раны избежать не удалось. По виску Се Ляня долго еще растекалась кровь. Горячая, липкая, чуть мерзкая даже. Правда, то, что не помог, намного больше мерзко. — Спасибо, что послал подмогу. — Дайте вытру? — Не надо… мхм… я сам. — Нет уж. Дай мне, Се Лянь.

*

— …Се Лянь! Ваше высочество, вы… — Не кричи, пожалуйста. Можешь… м-м… дверь прикрыть? За дверью солдаты празднуют. Пьют за победу, юнаньцев отбросили на три ли. Шумно, весело, да незадача — принца нет. Му Цин и пошел искать, выпить успеет еще. — Сильно прилетело? Больно? — Сильней, чем я думал, — глухо отзывается Се Лянь. — Голова раскалывается, еще и шумят тут же… — Попросить потише? — Не надо, нет… только настрой испортим им. И молчит, уткнувшись носом в подушки. Му Цин себя виноватым поневоле чувствует — из-за него же ранен был, еще и сейчас помочь не может. А больно до того, что Се Лянь чуть от каждого звука не плачет, хоть и молчит. — Му Цин? — вымученно. — Да? — вполголоса. — Можно ты сядешь, а я на коленки к тебе… ну, полежать?.. Конечно, он садится. Гладит Се Ляня по растрепанным волосам, стараясь рану не задевать. Одна вспышка духовных сил — и все, но они недоступны больше им. А он ни предупредить ранение, ни вылечить не может, не слуга, а название. — …ди. — Что? — Не уходи. — Не уйду, ваше вы… то есть, Се Лянь. На уставшем лице мелькает улыбка. «Когда наедине — Се Лянь».

*

— Что нам делать теперь, Се Лянь?.. Лицо напротив чернее тучи. Лучше бы не спрашивал, но никак иначе. — Сяоцзин убит. Дворец не сегодня, завтра окружат. Остается разве что бежать. — Так беги, что стоишь?! Му Цину стоило оскорбиться бы. Но это лишь нервы и страх, не больше. — Я никуда без тебя. Ваше высочество. — Я тебе больше не «высочество», — упавшим голосом. — Я… мы равны теперь, ты не обязан. Можешь бежать, я не держу. — И хрен с ним. Без тебя отсюда шагу не ступлю, хоть режь. Буди Фэн Синя, собирайся, ночью сбежим! — Му Цин, я ведь тебе никто… — Неправда. «Ты мне Се Лянь».

*

— Вот и ты! Давай-ка, рассуди нас? — Он, значит, первый пришел, а нам теперь уйти?! Шли бы вы, не убудет!.. Но нельзя, нельзя так вслух сказать, о ком бы ни был спор. Выпрут и не посмотрят, и что делать тогда ему?! Уж тем более, что делать Се Ляню?! Вот только… …Черт побери всех вас нахер, Се Лянь! Да в таком виде, что смотреть жалко! И вот он-то первый пришел? И его-то, значит, выгнать хотят?! — Ну, давай! Хорош смотреть! — Или не согласен, а, Му Цин? Не согласен. Ни разу не согласен, никогда не будет! Несправедливо так, это!.. Это жестоко — над слабым издеваться. Он же без сил, от толпы не отобьется, еще какой-то палкой!.. Так нельзя. А придется. Му Цину придется. Иначе никак, выхода нет. — Да что ты стоишь?! — толчок в плечо. — Нечего ломаться, гони в шею! — «Не то оба полетите к херам!». Так… так тоже нельзя. Насмарку тогда все, что имеет Му Цин. Ни работы больше ему, ни гроша. И ни себе, ни Се Ляню помочь… никак. Опускает глаза. На миг, на взмах ресниц встречается взглядом с Се Лянем. А у него в глазах — последняя надежда. На миг. Не дольше. Сабля со звоном покидает ножны. Разбивает на осколки все надежды. — Му Цин!.. — Прошу тебя уйти. «Не могу не просить, Се Лянь».

*

— Да послушай меня! Оба вы! — Что тебя слушать, тьфу! Вон пошел! Горсть лучшего риса в лицо. Но Му Цин только прикрывается рукавом. — Да бл… Сказать не даете! Се Лянь! Се Лянь даже в глаза не смотрит. Без слов бросает вторую горсть. Му Цин прикрывается вновь. В горле ком. Ну… ну выгнал, да! Но не ради себя, ради него же!.. Как лучше же хотел! Для всех как лучше, им же нужно!.. А в глазах напротив — ненависть. Ничего им от него не нужно. — Се Лянь… — одними губами, неслышно почти. Се Лянь берет третью горсть. Но не кидает — шанс дает. — Уходи. — А? — Прошу тебя уйти. Сквозь зубы, будто через силу. Никогда, никогда с ним так не говорил. И, надо думать, больше не заговорит вообще. Значит, все?.. На этом все? А то, что прежде… выходит, зря? Зря пытался, зря старался, зря думал, что… что другом раз в жизни назовут? И… и пошло оно! — Хорошо. Я уйду. Ушел. И Се Ляня так больше и не видел. Но так хотел. Хоть раз в глаза взглянуть, по имени позвать. Извиниться… пусть даже и не за что, пусть не извинится в ответ, все равно!.. Кажется, такое не прощают. Ну и ладно, не столь важно. Прости меня. Прости, Се Лянь. Се Лянь, Се Лянь, Се Лянь…

*

— Что «Се Лянь»? — А? А что?.. Боги, голова!.. — Ты меня слышишь? Кого?.. Глаза открыть попробовать, что ли? Не-е-е, плохая была идея, бля-а-а-а… — Сяо Цин, если очнулся, скажи что-нибудь! Сяо Цин… А-Цзе! А она… а она что здесь?.. Не выходит не то, что слово сказать, мысль хоть одну сложить. Только попытаешься — так больно, что по голове проще треснуть. Разбить, как арбуз, и дело с концом… Глаза Му Цин приоткрывает все-таки. Еле-еле, на маленькую щелку, чтоб что-нибудь рассмотреть. Зрение поначалу мутное, проясняется не сразу, да и видно не так много. Отсветы заката и — в кои-то веки — лунное личико А-Цзе, не чье-то еще. — Ты как? — обеспокоенно. — Болит что-нибудь? — Голова раскалывается, — еле тянет Му Цин. В горле пересохло, как в пустыне. — Воды? — А-Цзе, видимо, поняла без лишних слов. — Мгм. Должно быть, перегрелся. От воды легче становится, но много хлебать нельзя сейчас. Хочется, но нельзя, может хуже стать. А-Цзе пальцы на его виски кладет. У нее-то все в порядке с духовной силой, она и пользуется ею на полную. Му Цин выдыхает с наслаждением — иньская ци расходится по телу. Приятная, холодная. Ничего нет на свете приятнее, чем ци А-Цзе… Боль проходит, как будто не было. Получается, наконец, все рассмотреть, как следует. Судя по всему, какой-то брошенный в спешке домик. В комнате только стул и кровать из мебели, на окне нет штор. А-Цзе, собственно, на стуле перед ним. В истинном облике, как ни стра… По подушке все волосы разметались. Длинные, густые. Иссиня-черные. А у Фу Яо — по плечи, на солнце выгоревшие. — А почему… облик истинный? — спрашивает, не успев задуматься. — Так духовных сил тратится меньше, — выдыхает А-Цзе. — А нам они пригодятся еще. Словно в подтверждение кладет ладонь ему на лоб. Без сияния ци на этот раз, но все равно прохладную. — Не хочешь спросить, что случилось? — Я думал, м-м… — брови чуть нахмурив, сообразить пытается. — Жара, пустыня, еще трупный яд… Перегрелся? — Хуже, — головой качает. — Солнечный удар. И гадать не надо, откуда бредовые мысли. Как вот называется такое, сам бог войны юго-запада — и забыть, что в пустыне осторожней некуда надо с солнцем, особенно в простом облике. Фу Яо-то не бог, его тело слабей. Ну как угораздило, еще и А-Цзе, мягко сказать, не порадовал. — Вот не зря просила к Хуа Чэну не лезть, — а она его по голове гладит. — Ты и без него себе проблем находишь. Хорошо, я недалеко была, да и времени немного прошло, не то… Не то… не умер бы, конечно. Но сложностей много больше было бы. А-Цзе что-то в этом духе говорить и продолжает, но слушать сосредоточенно не выходит. Боль прошла, а слабость осталась, мысли разбегаются все еще. — …так что вот! — только тут замечает, что Му Цину не до того. И садится так, чтоб ему точно в глаза смотреть. А у самой глаза светлые, почти хрустальные. Нечасто такие встретишь. — Знаешь, — чуть тише, чем прежде. — Я… я очень за тебя испугалась. Может, травмы и прочее для богов войны не редкость, но меня предупредить забыли. — Прости, — хриплым голосом. — Виноват. Виноват, что вляпался. Что ей пришлось возиться с ним одной. Что не сказал о том, что может ждать всякое, об опасностях очевидных ни ей, ни себе не напомнил. — Ничего, бывает с каждым, — она лишь пальцами проводит по его лицу. — Я тебя не виню, даже не думала. Просто больше вот так не делай. Провалиться Му Цину на месте, если сделает. Если вообще себе опять подобное позволит, не хватало чтоб в привычку вошло. Между прочим, он защищать и спасать в случае чего должен был, а не его! Хотя, если по памяти судить… не получалось у него спасать близких, и начинать нечего. Видимо, и не получится. От этой мысли вновь начинает саднить в висках. — Опять? — он кивает в ответ. От холодной ци легчает, но сил не прибавляется. Ощущение, что чем-то придавило, да еще проехалось вдогонку — вроде не болит ничего, а чувствует разбитым себя. Позорище, а не бог, такое дело простейшее, и здрасьте!.. Наверное, позорищем он еще до вознесения был. Только уйти и оставалось, чтоб никому не мешать. — Сяо Цин? — А-Цзе вялый поток сознания прерывает. — Да? — уже не хрипло, слава богам, но тихо. — Ты не обижайся на такой вопрос, — осторожно. — Отвечать не захочешь, настаивать не стану. Но и промолчать, уж не обессудь, я не могу. — Что за вопрос-то? — Ты… пока без сознания был, Се Ляня звал, — помявшись, в глаза не глядя. — Я спросить хочу… — Почему его? — на нее взглянув. Потому что чертов труп с его лицом. Потому что забыть о нем не может, даже если и пытается. Потому что хотел как лучше, а в него рисом. — Неважно, — упавшим вконец голосом. — «Неважно» в бреду не зовут, — не жестко, но настойчиво. — Не хочешь говорить, так и скажи. — Сам не знаю. И правда ведь… не знает. Вроде и молчать не хочется, а вроде… что сказать? Потому что перед ним извиниться так и не смог, и вряд ли сможет? Потому что мечтал для Се Ляня зваться другом, а все наперекосяк в итоге вышло? Потому что не умеет Му Цин дружить как следует, как бы ни хотелось? Много очень «потому что». И ни одно не скажешь А-Цзе. Тогда ведь придется все с начала рассказать. А Му Цин… вряд ли вообще был когда-то к такому готов. Рассказать не о чудесном вознесении, не о сильном генерале. Рассказать о мальчике, мечтавшем о друзьях. Не о том, кто все получил, а о том, кто так ни с чем и остался. Генерал Сюаньчжэнь, что ни говори, ни в чем не терпит нужды. А вот Му Цин так и остался одинок, как был. Хотя старался, не меньше других старался — но не вышло. Кашу только заварил, и некому расхлебывать. — …Не могу решить — через силу. — Я подожду, пока решишь, — ласково. — А если не решу? — порывисто, лишь бы чуть отвлечься. — И если… вдруг решу молчать? — Я же говорю, — терпеливо, как ребенку. — Не захочешь рассказывать, так и не нужно. Твоя жизнь, прошлое твое. Хочешь — делись, не хочешь — не обижусь. — Правда не обидишься? — Правда, Сяо Цин. А-Цзе тепло улыбается, чуть треплет ему волосы. Ладонью вновь поглаживает щеку. Смотрит открыто, искренне абсолютно. «Не хочешь — не нужно». Не принуждая, не заставляя, не обижаясь. «Ты не должен, если вспоминать больно» — вот так, наверное, звучало бы совсем начистоту. Казалось бы, от таких слов Му Цин успокоиться должен был. Но почему-то только больше щемит в груди. А когда и кто спрашивал, чего хочет он? Когда и кто своим интересом поступиться был готов, если Му Цин против? Волновали его чувства хоть кого-нибудь, и когда, кого?!.. Не бойся со мной делиться, если хочется! А не хочется — и пусть, тут не прикажешь. Больно. Больно. Сдержаться пытается, кажется, вечность целую. Губы закусывает до крови, вдыхать старается глубже, только бесполезно все. Когда ладонь лица касается, слез не заметить нельзя. Даже одну слезинку, прозрачную, теплую каплю. — Сяо Цин?.. — Обними меня. Отчаянно, ни на что не надеясь. Но неистово, как маленький, будто в том и есть вся надежда. Будто если не обнимут, рухнет все, что еще стояло. Если не обнимут, расплачется, как в детстве. Как давным-давно, когда еще было можно. Как теперь нельзя ни при каком условии, и не будет можно, пока он остается богом. А-Цзе этих перипетий мысленных не знает. И без слов садится рядом, тонкими руками обхватывает торс. Прижимает к себе, как в последний раз. По-прежнему маленькая, хрупкая донельзя. Сожмешь сильней, сломается. Но сейчас — непозволительно сильней, чем он. Нельзя это долго продолжать. Он бог войны, великий генерал, в конце концов, мужчина. Не подобает пускать сопли в плечо женщине, не ребенок все-таки давно. Но… но в объятиях же тепло. Впервые за столько лет, даже столетий по-настоящему тепло. Тепло так, как бывает, когда на тебя кому-то не все равно. Когда ты для кого-то равный, когда твоя боль — это важно. Когда твои слезы утирает кто-то, а не делает вид, что не заметил. А еще А-Цзе обнимать так приятно, что не сравнить ни с чем. Непривычно мягкое женское тело. И спины касаются узкие, изящные руки. Нос утыкается в изгиб шеи, как нарочно, чтоб дотронуться лишний раз до нежной кожи. Запах невнятный, но вдыхать хочется вновь и вновь. Так… спокойно. Шумный вдох, чтоб не сорваться. Такой же шумный выдох куда-то в плечо. Несколько раз повторить приходится. Одной слезинкой все и кончается. Обошлось. Только обнимать его А-Цзе все равно продолжает. Не спешит отпускать, хотя могла бы давно. И все не отпускает, спрашивая полушепотом: — Тебе нужно отдохнуть еще? — Я думаю, да, — это правда. Сесть он, конечно, может уверенно, но встать и идти — не факт. — Хочешь, лягу рядом? Му Цин разве что не прыгает к другому краю кровати тут же. Хлопает по простыни рукой приглашающим жестом. Мол, ложись, и побыстрее. А-Цзе ложится рядом, прямо под боком. Тесновато, правду сказать, на одной кровати, ну да ничего, потерпят. Зато вместе. Как-то так выходит, что голова ложится ну аккурат ей на грудь, будто так должно быть. Смущает мимолетно, но нет ничего здесь пошлого. Мягко, как упругая подушка, а если сильней прижаться, слышен стук сердца. Если еще сильней, то ощущаешь каждый вдох. Кажется, она с ним сама устала. Немудрено. Засыпает Му Цин под ее мерное дыхание. На ближайший шичень их не волнует никто и ничто. А после волнует лишь одно. Тела с лицом Се Ляня будто и не было там, у ворот Баньюэ. Пустое место, нет даже лужицы крови. Столько бед — и только потому, что на жаре примерещилось.