Часть 1

«Помнишь как любовно я поглаживал твои каштановые волосы, а они, точно нити, совершенно безжизненно ниспадали с твоих хрупких, изувеченных моим ножом, плеч. После, грубо вырванные, они падали на грязный пол под твои шумные всхлипывания. Ну теперь-то ты услышала этот странный звук, который напоминал разбитое стекло? Это билось моё сердце. Оно истерично вырывалось из груди, разбиваясь об скалы твоего непонимания. Твой эгоизм меня губит. Ещё чуть-чуть и я свихнусь, если не дотронусь до твоей бархатной, а сейчас уже ледяной кожи. Ну неужели тебе не нравились наши прогулки под такой же одинокой, как я луной, когда твой немой крик никто не слышал? Признай! Признай же, что ты бесконечно обожала то, как я безжалостно резал твои руки лезвиями с уже привычной ржавчиной. Остриё ножа безумно ласково рассекало твою бледную кожу с едва заметными голубыми венами, из которых так щедро брызгала темно-красная кровь. Твоё безжизненное сердце тогда билось в упоение, разве нет? Неужто это получают взамен своей верной любви?! Ты только вспомни свой яркий макияж и то, как синяя тушь растекалась по милому личику, когда я сжимал твоё горло, стараясь нащупать сонную артерию. Ты каждый раз так беспомощно цеплялась за что-то невидимое, мечтая о банальной пощаде. А я просто насмехался, называя тебя теми словами, что сделали из меня когда-то отброса. Ну почему же ты молчишь, Агата? Разве сейчас я не заслужил хотя бы одного ласкового слова? Неужели ты правда думаешь, что твоя жалкая смерть может разлучить нас? Нет, золотко, здесь всё настолько просто и одновременно сложно, что я даже брезгал объяснять. Впрочем, ты уже привыкла к моему скверному характеру. К тому же, помимо того, что мертвые уже не слышат, им обычно нечего добавить. Господи, Агата, смилуйся! Я этого не сделал, так хоть ты прояви великодушие. Мне плевать на белые потрескавшиеся губы, я их любил! А ведь тебе даже представить сложно какого это держать за руку мертвеца, что насмешливо смотрел в прогнившую душу своими стеклянными глазами. Ты думаешь, что глубина, на которой закопан твой гроб сможет стереть все мои воспоминания о тебе?! Да я и по сей день обливал всё в доме теми мерзкими духами, чтобы только помнить твоё имя! Мне уже не хватало простых фотографий, где ты сдержанно приподнимала уголок пухлых губ, имитируя улыбку. Вспомни же, наконец, дрянь, как мы стояли напротив разбитого зеркала, и я ломал твои невероятно тонкие пальцы ударом молотка. А ещё то, как они громко хрустели и деформировались, но на твоем лице не читалось и тени той призрачной боли, которую ты причиняла мне. Ты просто тихо плакала, едва ли не теряя сознание от адской боли. Но я видел лишь твой скелет в мутном отражении… А я бы мог и сейчас нежно обнимать тебя своими окровавленными ладонями, со слипшимися от багровой жидкости пальцами. До перелома в рёбрах, как ты любила. Ах, да, я вспомнил тот броский шрам, что до сих пор красуется у меня на шее. Ты ведь тогда слишком легко отделалась, лилла каттен. Согласись, сожженная кислотой кожа, от которой несёт гнилью, и долгая истерика — не такая уж большая плата за моё спокойствие. И если уж тогда у тебя получилось отвязаться всего лишь парой волдырей на сожжённой до мяса плоти, то теперь тебя уже ничего не спасет. Наверное, тебе стоило обронить хоть слово, хотя бы обидную фразу. Ты могла сделать это как бы невзначай, но я бы запомнил и прибил её к стене как того самого махаона. Ты ведь не знала, что такое вечность, Агата? Что ж, тогда позволь мне объяснить тебе это хотя бы сейчас; стоит только помнить сколько ты оплакивала свои вырванные ногти с безвкусно подобранным лаком. Я отрывал их плоскогубцами моментально, а кричала ты целую вечность. Ровно столько же тишина для меня становилась невыносимо громкой. И даже в ней мне до сих пор слышны твои истошные вопли после каждого моего движения. А может именно они и оставшийся от тебя аромат формалина до сих пор не дают мне сойти с ума? После того как ты ушла из моей жизни, я всё равно продолжал биться головой об ту книжную полку. До боли в голове и бордовых, порой фиолетовых, гематом на лбу. С деревянной поверхности уже слезла белая краска. Я всё ещё просматривал свои любимые книги, что ты читала, шумно переворачивая страницы тем, что осталось от твоих пальцев. А в них абсолютно каждый лист пропитан кровью и слезами. Даже на обложки всё ещё видны следы твоей булимии. Та трещина на стене постоянно навевала воспоминания о тебе, Агата. В твоих костях, ведь сотни раз были такие же прежде, чем тебя забирали в больницу. Я ненавидел врачей, я их презирал, а они доставали тебя с того света. Да, что же, чёрт возьми, им помешало дать тебе ещё один шанс?! Ублюдки… Мне уже слишком грустно и одиноко сидеть в нашей комнате совсем одному. Мне мерещились тени и я слышал чьи-то шаги. Может, это моя больная фантазия? С каждым разом всё сильнее хотелось на ту сторону, в ту холодную мрачную комнату. В надежде получить удовольствие, я каждый раз резал подушечки пальцев бритвой и снова ничего не чувствовал. Капли крови падали на пол, разбиваясь на множество себе подобных и пачкали мои предсмертные записки. Но это совсем не то ощущение, мне не хватает твоих просьб о пощаде! Я жажду увидеть истинные страдания… Я снова пытался искать твой силуэт в непроглядной тьме, но не для того, чтобы помочь, а для возмездия. От ненависти и отвращения ко всему, что связано с тобой, я с неистовой силой вскоре пробил бы грудную клетку и вырвал себе сердце. То самое, что доедали облезлые крысы, мерзко чавкая от удовольствия и облизывая грязные морды шершавыми языками. Дура, я не ищу прощения! Я жажду отомстить тебе за моё одиночество, что не имело конца там, где ты меня бросила! Ты же не понимала какого это ощущать, что обоженные холодом руки по локоть запачканы кровью. Не той, что течет по чужим артериям, так бессмысленно расходуя необходимый мне кислород, а та, что вытекает из места, где был глаз. И всё это на мне как клеймо! Хотя, впрочем, это было моё последнее письмо тебе, ведь нам предстояло ещё не раз столкнуться. Я бы ещё долго дробил свои кости на мелкие щепки ударами железной трубы, желая узнать тебя получше, и блевал кровавой слюной от язвы желудка. Но, знаешь, жажда сжечь себя заживо, чтобы кто-то почувствовал запах палёных волос, намного сильнее. А я ведь даже не написал тебе ни строчки…»