2. неловкие разговоры у окна.

      — А какие цветы тебе нравятся? — спрашивает Кенни, переминаясь с ноги на ногу и потирая пальцы друг о дружку за спиной. Его уголки губ всё время тянутся вверх, когда Марджорин смотрит прямо на него. А потом потом девочка смущённо отводит взгляд или поворачивается назад, чтобы проверить, не спустился ли кто-то в гостиную.       — Мне все нравятся, — отвечает она, заправляя выскочившую прядь за ушко. — Но больше всех — сирень.       — Моей сестре нравятся подсолнухи, — выдаёт Кеннет, отвлекаясь на проезжающую позади него машину (хотелось бы не торчать на улице, под жарким солнцем, но также не хотелось, чтобы Марджорин наказали за нежеланных гостей в семейном доме Стотчей). — Карен любит их, потому что они тянутся к солнцу.       — Ух ты, — её, кажется, удаётся восхитить, — я слышала, что в Канзасе очень много подсолнухов. — И разговорить тоже.       — Значит, отвезу туда Карен, когда научусь водить.       — А у тебя есть машина?       — Возле моего дома стоит одна развалюха. Можно её починить.       — Ты умеешь? — Марджорин удивляется и хлопает длинными ресницами.       — Я всё умею, — хмыкает мальчик и улыбается шире. Щербинка и дырка меж зубов обнажаются.       Стотч смеётся:       — Ты классный, Кенни.       Сердце пропускает удар слишком громко, отдаёт эхом в ушных раковинах и перекачивает кровь только к ушам и щекам (иначе, почему вдруг те становятся горячими, объяснить нельзя).       — Ты тоже классная, Марджори.       — КЕННИ! — этот… голос.       — Ох, блять.       — Что такое, Кен? — обеспокоенно щебечет девочка.       — Ничего-ничего, — отмахивается мальчик и смотрит в сторону.       Эрик Картман не спеша идёт прямо, и, судя по его широкой натягивающейся улыбке на лице, ничего хорошего от этой случайной встречи ожидать не стоит, дабы не разочаровываться в очередной раз.       — Привет, жиртрест! — Кенни приветствует друга и машет рукой.       На Картмане белая футболка с испачканном в кетчупе воротником, коричневые шорты до колен — это никоим образом не похоже на нежное платьице или джинсовый комбинезончик. Пока у Эрика разбиты коленки, у прелестной Марджорин налеплен пластырь на локоть.       — Я придумал план, — говорит тот, когда подходит. — Гениальный, — добавляет толстяк спешно, — но мне нужна твоя помощь.       — Вообще-то я занят.       — Да неужели? — фыркает мальчик. Эрик смотрит с пренебрежением на Марджорин, а потом так же переводит взгляд и на Кеннета.       — Привет, Эрик, — говорит Стотч.       — Заткнись. — Картман цыкает. — Я не вижу, чем ты можешь быть здесь занят.       — Я разговариваю с Марджорин. Я занят, Картман.       — Подожди-подожди! То есть, ты бросаешь своего лучшего друга на произвол судьбы, предпочитая тупую тёлку?       Кенни отводит взгляд в сторону.       — Вчера ты называл Стэна своим лучшим другом.       — Бля, не надо цепляться за прошлое: это было вчера! Вчера — это не сейчас, Кенни! Не будь тупым! — Он цепляется за чужие плечи и трясёт. — Ты же самый-самый умный, а от девок смотри, как деградируешь!       Вся эта лесть раздражает до невозможности. Маккормик скрипит зубами и глядит на окно — Марджорин уже нет. Злость сразу же растворяется в разочаровании: Кенни хотел поговорить ещё немного.       — Ладно, заебал. Что за план?       — Мы должны ограбить банк.       — Понял. Иди на хуй, — выдаёт мальчик и уходит прочь, игнорируя крики позади.       Сирень, кажется, начинает цвести в августе. Стотч наверняка обрадуется подарку и поблагодарит самым ценным — своей милой улыбкой.