Глава 2. Одним воздухом

      «Миссис Эллингтон, билет забронирован. Ваш вылет в шесть часов после полудня. Приятного полёта».       Маринетт ещё раз пробежалась глазами по официально-вежливым строчкам, что прислала ещё ранним утром Фелиция – неизменная помощница её мужа, с неподдельной горечью вздохнула и уставилась в окно такси. Половину дня после бессонной ночи она провела в постели, но всё равно чувствовала себя разбитой. Её знобило, может, от проливного дождя и резкого похолодания, совсем не свойственного для летнего Парижа, может, от подхваченного где-то вируса.       – Прошу прощения, месье. Вы могли бы выключить кондиционер? – на всякий случай спросила Маринетт.       – Разумеется, – водитель послушно ткнул кнопку.        Парадокс, но дрожь лишь усилилась. Маринетт обхватила себя за плечи и, чтобы хоть как-то скоротать время в поездке, принялась рассматривать причудливые ручейки по ту сторону автомобильного стекла. Вчера реализованная затея посетить Париж казалась блажью, сегодня невидимые прежде ниточки старательно искали опору, врастали в землю и цеплялись даже за воздух, безмолвно упрашивая не уезжать. Такси послушно шуршало шинами, двигаясь в направлении аэропорта, а Маринетт старательно копалась в памяти и искала любой, даже самый дурацкий повод остаться. Может, маникюр в Париже лучше делают и стоит записаться прямо сейчас? Может, папа обслуживает какой-нибудь важный банкет и ему нужна помощь? Может, Алья, как в старые добрые времена, позовёт на чай и долгие душевные разговоры? Может… и вовсе заглянуть к Луке, чтобы вернуть костюм, в котором ушла накануне? Последняя мысль вызвала горькую усмешку.       «Не будь дурой, Маринетт!» – скомандовала она себе. – «Он наверняка сохранил его, потому что руки не дошли избавиться от хламья».       Телефон под пальцами ожил, вырывая из потока абсурдных идей. Загоревшийся экран осветил салон голубоватым свечением. Маринетт покосилась вниз. Джулека? Внутренний голос, тот самый, что умолял задержаться на родине, возрадовался на долю секунды – ни больше, ни меньше, а затем последовала новая вспышка и очередная волна давящей на грудь боли. Джулека Куффен вряд ли звонила по пустяковому поводу. Скорее всего, что-то случилось… Палец соскользнул с экрана. Ответить на звонок, ещё больше встревоживший и без того беспокойную душу, удалось только с третьей попытки.       – Джул! Привет! Я в такси, но слушаю тебя, – Маринетт затараторила нарочито громко и даже выдавила улыбку для пущей правдоподобности.        Будто бы собеседница могла её видеть!       – Один вопрос, – сухо отреагировала на бурное приветствие Джулека.       Маринетт показалось, что говорила она ещё тише чем обычно. И голос звучал странно. Знакомый тембр могли исказить помехи связи или заглушить посторонние шумы, но интуиция подсказывала, что она плакала. Долго плакала.       – Что-то случилось? – насторожилась Маринетт.       Насторожился и таксист, перестроившийся в правую полосу и сбросивший скорость – будто готовился, что его пассажирка в любой момент на ходу выскочит из салона прямиком в дождливую серость.        – Ты была вчера у Луки? – бесцветно прошелестела Джулека.        Маринетт от сквозившей из телефонной трубки обречённости нервно дёрнула плечами. Молчала. Знала, что попытка лжи раскрылась бы сию секунду, а правда… Правда вряд ли бы понравилась собеседнице.        – Да или нет?       – Я не…        «Не хотела, но не смогла не прийти к нему».       Маринетт проглотила слова, что уже вертелись на языке и почувствовала, как тонет в вязкой бездне под названием чувство вины. Она определённо не имела права вторгаться в жизнь Луки и вряд ли своими добрыми, как ей казалось, деяниями сделала лучше. Почему сейчас? Почему именно вчера ей стало жизненно необходимым навести в его запущенном жилище порядок, если все десять лет отсутствия она понятия не имела, чем он дышал и с какими мыслями встречал новый день? Почему в сложные, как казалось, времена разглядывала подаренное им кольцо, но ни разу не набрала телефонный номер, что знала наизусть? Почему тогда, в далёкие четырнадцать, плакала на его плече о своей горькой судьбе безответно влюблённой неудачницы, но никогда не спрашивала, какая боль горит в его груди?       – Ты уточняла про его квартиру, – напомнила о себе Джулека. – И слишком активно для той, кто десять лет носа в Париже не показывал, интересовалась его жизнью.       – Да, но…       И снова пришлось замолчать. Тихие слова сменились обрывистыми всхлипами. Маринетт не почудилось – Джулека действительно плакала.       – Да что случилось? – она наконец выдавила из себя членораздельную фразу и тут же одёрнула себя за излишнюю грубость в голосе.       Но для извинений времени не нашлось.       – Ты меня об этом спрашиваешь? Ты? Меня? Маринетт!!!       Тихоня по жизни Джулека в момент превратилась в настоящую фурию. Маринетт нервно сглотнула, теша себя мыслью, что она на безопасном расстоянии от бывшей одноклассницы. Из общего хаоса клочков разрозненных воспоминаний, панического страха и вспышек желания уснуть и проснуться в лондонском доме, словно и не было никакой поездки в Париж, выделилась одна сбивающая с ног мысль – что-то случилось с Лукой. Что-то явно нехорошее, раз Джулека осмелилась повысить голос.        – Я не понимаю… – Маринетт хотела было попросить сжалиться над ней и объяснить, что происходит, но была грубо прервана.       – Лука из окна выпал.       Слова Джулеки пронеслись со свистом как острые дротики и засели в сердце, пропитывая его ядом.       «Лука. Выпал. Из окна. Боже... Там же... высоко. Шестой этаж. Шестой... Сколько там метров? Лука... Быть не может. Он ведь...»       Оцепенение помешало выспросить подробности сразу, а когда Маринетт наконец смирилась с тем, что не спит и не фантазирует, было поздно – глухая тишина в телефонной трубке подтверждала, что Джулека завершила вызов. К лицу прилила кровь, вынуждая искать любой мало-мальский источник прохлады. Маринетт, невзирая на возможное негодование таксиста, отцепила ремень безопасности и прильнула лбом к стеклу. Не могло всё вот так закончиться. Нет... Нет! Лука не мог... Мысли упрямо застревали на самом страшном слове.       – Вам нехорошо? Мне остановиться? Может быть, врача?       «Врача…»       Маринетт мотнула головой так резко, что перед глазами замелькали звёзды, но и те померкли, заставляя мир захлёбываться во тьме. Он не мог. Не мог! Номер Джулеки пальцы искали наугад.        «Ответь… Только ответь… Умоляю тебя».       – Да… – последовало из динамика вслед за всхлипом.       «Ответила…»       – Джул, – осторожно начала Маринетт. – Что с ним? Он… Он…       – Жив, – внесла судьбоносную ясность Джулека. – Он в больнице.       На этот раз сама Маринетт признала, что короткий разговор себя исчерпал. Адрес больницы она получила чуть позже уже сообщением и гадать, почему Джулека решила поделиться этой информацией, не стала. Дышалось теперь легче, но лишь на самую малость. Лука продолжал жить, но жизнь ли это? Случайность ли? Что заставило его вступить на подоконник и рухнуть вниз? Неужели… Маринетт зажмурилась и старательно замотала головой, силясь остановить поток вопросов, ответов на которые никто и никогда ей не даст.       – Мадам? – окликнул встревоженный не на шутку мужской голос. – Можем ехать?       Маринетт покосилась на таксиста, протёрла ладошкой запотевшее окно и наконец сообразила – они не двигались. Решение сразило уставший бороться с драмой мозг молниеносно. К чертям самолёт!       – Да, но… – она чуть промедлила, но наконец озвучила мысль, – не в аэропорт. В больницу, – и продиктовала адрес из сообщения.       – Как будет угодно.       Больницы Маринетт недолюбливала. Даже не так – ненавидела всеми фибрами души. Лично ей люди в белых халатах ничего плохого не сделали, просто Джозеф чересчур мнительно относился к здоровью, а в последние пару лет и вовсе зачастил в клинику. Маринетт ипохондрических настроений не разделяла, полагая, что муж ищет поводы поволноваться на пустом месте, но и свою точку зрения не навязывала, лишь иногда чувствовала мелкие иголки обиды оттого, что в плотно расписанном графике место для очередного обследования находилось, а для прогулки по вечерним лондонским улочкам нет. Но сейчас воспоминания о той части жизни казались лишними.       Остаток дороги Маринетт выдержала стойко. Хотелось плакать, но она не проронила ни слезинки, лишь нервно комкала подол платья. Ощутимый мандраж охватил её уже в больничном холле, когда в суетливой толпе она разглядела взволнованное лицо Джулеки, ещё более бледное чем обычно, и вряд ли причиной тому был неправильно подобранный оттенок пудры. Рядом пыталась удержать в крошечных ладошках сразу три хлипких стаканчика с кофе из аппарата Роуз. В паре метров от неё вела напряжённый диалог с седовласым мужчиной в белом халате Анарка. Маринетт успела поймать себя на мысли что мадам Куффен за десять лет почти не изменилась, разве что плечи чуть сгорбились, но тут же одёрнула себя. Стоило думать, что с Лукой, а не как выглядит его мать, узнавшая о несчастном случае. Но вклиниться в разговор Маринетт не успела. Подошедшая Джулека сдержанно кивнула доктору и увела мать в сторону, приобняв её за плечи, и сделала это так уверенно, словно всеми силами старалась избежать её встречи с девушкой, в которую бесконечно-трагично был влюблён её сын. Роуз тем временем точно растворилась в воздухе.       Маринетт дёрнулась в сторону женской половины семьи Куффен, но замерла, мысленно оценивая перспективы возможной беседы. Чутьё подсказывало держаться от Джулеки и Анарки подальше. Роуз – другое дело. Та непременно постаралась бы сгладить углы и избежать прямого конфликта. Анарка спокойным нравом никогда не отличалась, а уж сейчас… Решив, что лучше узнать подробности из уст нейтрально настроенного к ней человека, Маринетт поспешила за врачом, пока он не затерялся среди других людей.       – Месье… Месье! Постойте!       Врач едва не скрылся за дверями в помещение, куда вход для посторонних был ограничен, поэтому пришлось неделикатно вцепиться в край рукава белого халата. Но дерзость эффект возымела. Мужчина остановился, обернулся и смерил запыхавшуюся Маринетт строгим взглядом.       – Вы что-то хотели? – он аккуратно высвободил рукав, расправляя складки.       – Д-да… – промямлила Маринетт, подрастерявшая уверенность.       – Слушаю вас.       Беглый взгляд на циферблат наручных часов красноречивее прямых слов объяснил, что лишнего времени у доктора нет. Маринетт и сама понимала, что его наверняка ждали пациенты. Но среди них числился Лука. Отступать было нельзя.        – Я бы… – она сглотнула комок, мешавший дышать, – хотела узнать о состоянии мужчины, поступившего к вам накануне.        Врач хмурился. Маринетт себя со стороны не слышала, но догадывалась, что её попытки выудить информацию выглядят неуклюжими, жалкими и назойливыми. Как и сама она.       – Его имя Лука Куффен, – добавила она уже без особой надежды.       – Куффен, – эхом отозвался врач. – Так. И кем вы ему приходитесь.       Ответа на этот элементарный вопрос у Маринетт не нашлось. Она виновато потупила взгляд. Спасительная ложь вертелась на языке, но мысли так и оставались мыслями. Как бы хуже не сделать.       – Я… подруга, – выдавила из себя Маринетт, чем тут же заслужила укоризненный взгляд собеседника.        – Подруга, значит, – врач смахнул с воротника халата невидимые пылинки. – Тогда советую пообщаться с родственниками месье Куффена. Всю подробную информацию о его состоянии я передал им. Прошу меня извинить. Дела.       Он оставил Маринетт хватать воздух ртом посреди многолюдного коридора. Сердцем ей хотелось рвануть следом и на коленях умолять рассказать ей хоть что-нибудь, хоть пару слов, самых важных и нужных сейчас. Умом она понимала, что делать ей в больничных стенах нечего, что единственно правильным решением будет уйти. Если, конечно, совесть позволит не думать о Луке ежесекундно. Маринетт развернулась, сделала первый робкий шаг к выходу. За ним второй. Чтобы не дать слезам сорваться, пришлось прикусить губу. Третий шаг не удался – чьи-то тонкие пальцы легли на её запястье, мешая двигаться вперёд. Пришлось усиленно заморгать и оглянуться.       – Джулека? – голос ржаво проскрипел и оборвался.       – Врач ничего не сказал тебе?       Маринетт мотнула головой. Не сказал и не сказал. И не был обязан. Ведь даже назвавшись подругой, она солгала. Они давно стали друг другу чужими, посторонними. Никем. И Джулека это прекрасно понимала, но по каким-то неведомым причинам не прогоняла Маринетт, а прожигала её испытующим взглядом – тяжёлым и неприятным, от которого хотелось съёжиться.        – Он и нам мало что сообщил, – перешла на шёпот Джулека.        Она оглянулась, выискивая кого-то в толпе. Маму или Роуз. Кого же ещё?       – Лука сильно пострадал, – продолжила Джулека. – Парализован ниже пояса, ну и ворох мелких травм. Прогнозов пока никаких. Да и без сознания он сейчас, – она развела руками, демонстрируя полную растерянность.        До Маринетт смысл услышанного дошёл не сразу. Пару минут она, старательно выравнивая дыхание, разглядывала гудящие лампы и местами обшарпанный потолок больничного коридора. В элитных частных клиниках, куда наведывался её супруг, пациентов и их сопровождающих усаживали на кожаные диваны и угощали кофе. Здесь на людей с потерянными лицами внимания никто не обращал. Их было слишком много. Маринетт не сомневалась, местные врачи никого не бросали в беде, но смогут ли они помочь Луке, если случай действительно сложный? Пока она размышляла, пытаясь попутно усмирить обострившееся чувство вины, Джулека двинулась прочь. Маринетт опомнилась и осознала, что теряет последнюю ниточку, ведущую к пострадавшему Луке. К её Луке!       Да какие же они чужие?! Что за вздор влез в голову? Это её друг – верный и преданный. Её опора в сложные времена. Тот самый Лука, что самого себя был готов растерять, лишь бы только она улыбалась. Что дарил особенно тёплые прикосновения, ведь ни у кого в этом огромном мире больше не было столь широкой души. Тот Лука, что однажды её почти поцеловал, а она, глупышка, потонула в тонне отговорок, уничтоживших сладкий момент. Тот Лука, что умел любить за двоих и мечтал её отогреть. Лука, который прямо сейчас лежал, скованный ловушкой собственного тела, где-то на несколько этажей выше и, может быть, нуждался в той теплоте, что она ему задолжала. Нельзя уходить! Нельзя! Маринетт вцепилась в руку бывшей одноклассницы.       – Постой! – излишне громкий вскрик встревожил других посетителей, и она опустила взгляд. – Ему… Ему нужно что-нибудь?       – Покой, – устало выдохнула Джулека. – И время.       – Само собой, но… Я имела в виду другое. Может быть…       – Нет, – резко оборвала Джулека, дёрнув плечами точно от неконтролируемой неприязни. – Ничего не нужно.       Маринетт могла поклясться, что почувствовала физически, как закрутились в голове шестерёнки. Джулека противилась, Анарка и вовсе не стала бы разговаривать, но простить себя за упущенную возможность Маринетт бы не смогла. Она уже прикидывала, каким врачам в Лондоне можно показать Луку и сколько денег осталось на её личных счетах, и готова была потратить всё до последнего евро, лишь бы исправить собственные ошибки. Но Джулека явно имела своё мнение.       – Ничего не нужно, – уже спокойнее повторила она. – Врачи сделают всё, что в их силах. Мы справимся сами.       – Я хочу помочь. Я могу! – Маринетт повысила голос, искренне не понимая, почему Джулека так старательно отталкивала хороший шанс. – У меня есть…       – Что? – не дала договорить Джулека. – Деньги твоего мужа? Уймись, Маринетт. Посмотри, к чему привело твоё внезапное появление! Он жил! Кое-как, но жил… А теперь? Как ты собралась ему в глаза смотреть? Если он, конечно, их откроет…       Жил… Маринетт сжала кулаки и впилась ногтями в ладони до острой боли. Жил! Жизнь ли это? Возвращаясь в Париж, она и представить себе не могла, что всё может быть настолько плачевно. Уж слишком резко контрастировало её благополучие с существованием Луки.        – Я могу найти врачей. Превосходных специалистов. Любые лекарства. Всё, что угодно для реабилитации, – принялась перечислять Маринетт.       Она не сомневалась, что в глазах Джулеки выглядит жалко, но без устали перебирала свои впечатляющие возможности. Высока цена ошибок, но ей по силам оплатить. Вот только сама Куффен, казалось, думала о другом.        – Молись, чтобы он выжил, – тихо проговорила она, прерывая речи Маринетт. – И делай это подальше отсюда.       – Но я не могу просто взять и бросить его!       – Можешь! – Джулека криво усмехнулась. – Да, можешь! И ты доказала это не словами, а поступками.        Какой больной, оказывается, могла быть правда. В памяти снова всплыло прощание на вокзале, простенькое колечко и полные мольбы глаза Луки. Теперь Маринетт была уверена, что этот взгляд будет преследовать её до конца жизни.        – Зачем ты пошла к нему? – продолжала добивать Джулека. – Потешить самолюбие? Убедиться, что ты на вершине, а он на дне? Напомнить, кто висит на его шее якорем и тянет на дно столько лет к ряду? Маринетт, зачем?       Ответа она не находила. Невидимая рука вонзилась в грудь, переломав рёбра, и сжала сердце, силой выдавливая из него кровь, а попутно и последние капли жалости к себе. Жалеть сейчас нужно было одного человека – Луку.        – Молчишь... И правильно. Не сочиняй красивые фразы, которым я не поверю, – снова заговорила Джулека. – Уезжай обратно. Поверь, так всем будет лучше. Ему в первую очередь.       – Но…       Возражения и аргументы сухим комом застряли в горле. Джулека уже растворилась в толпе. Её не интересовали ни деньги, ни связи, ни уж тем более чужие чувства. Но Маринетт в эту самую секунду, когда мир начал вращаться и укутываться чёрным туманом, решила, что бороться за право помочь не перестанет. Высока цена ошибок. И ни один человек не мог исправить их за неё       Решить – это ничтожно мало. Чтобы хоть как-то помочь Луке, Маринетт предстояло вновь перекроить жизнь. Была ли она готова на столь отчаянный шаг? Нет. Была ли уверена в собственных силах? Тоже нет. Но пальцы, вытолкнув из уголков глаз ненавистные слёзы, уже печатали одно за другим сообщения. Лживые, фальшивые, заполненные до краёв пустыми обещаниями, нелепыми оправданиями, а кое-где даже ложными надеждами.       Сабин Чен прочла, что дочь соскучилась до потери пульса и пожелала задержаться в Париже ради времени с семьёй. Непосредственный руководитель внезапно узнал о желании одной из самых ответственных сотрудниц воспользоваться отпуском. Первая отреагировала радостью, хоть и несколько смазанной, отчего сложилось впечатление, что её не так и просто отвлечь обманом, а второй – лаконичным согласием, явно не без доли скептицизма.       Джозеф Эллингтон сообщение, предназначенное ему, открыл самым последним – уже поздним вечером, когда, очевидно, вернулся домой из офиса и не застал там супругу. Он сделал то, чего Маринетт как огня боялась, – набрал её номер. Если один пропущенный она могла списать на болтовню с мамой, готовку или принятие ванны, то уже на второй настойчивый звонок ей ответить пришлось.         – Как это остаёшься? – прозвучал прямолинейный вопрос.       Джозеф говорил ровно, тихо, могло показаться, что мягко, но Маринетт с трудом боролась с мурашками, бегущими по спине. Он даже на приветствие размениваться не стал – плохой знак. Маринетт знала, что спорить с мужем – идея заведомо провальная. Нет, он не стал бы кричать и что-то доказывать, он давно вышел из возраста, когда позволял себе хоть с кем-то говорить на повышенных тонах, но недовольство сквозило из всех щелей.        – Я… хочу побыть д-дома… – робко, едва не запинаясь, проговорила Маринетт.       – Дом в Лондоне.       – С родителями… Я это имела в виду.       Попытка оправдаться выглядела нелепой. Джозеф молчал в трубку. Маринетт шумно дышала, стараясь скрыть волнение и очередную ложь вместе с ним. Конечно, можно было помогать семейству Куффен и издалека, но шестое чувство твердило, что следовало хотя бы попытаться увидеться с Лукой так, чтобы он её заметил и узнал. О том, чтобы попросить помощи у Джозефа не могло идти и речи. Сложно будет объяснить, кто этот несчастный пациент и какое место ему отведено в сердце миссис Эллингтон.       – Неделя, – кратко вынес вердикт Джозеф. – Фелиция забронирует новый билет.       Маринетт с трудом подавила приступ тошноты, перед глазами всё поплыло, и стало противно от самой себя. Джозеф не устраивал скандал, не требовал никаких пояснений, но строго и безапелляционно установил рамки. И спорить было бесполезно.        – Да, хорошо, – выдохнула она.       В распоряжении оказалось ни много ни мало – семь суток. Осталось лишь верить, что она сможет переубедить Джулеку принять помощь и позволить ей хотя бы несколько минут провести рядом с Лукой.       Первый из щедро выделенных супругом дней прошёл в тягучем забытие. Маринетт до обеда не вылезала из постели и буравила взглядом потолок спальни родительского дома, предаваясь воспоминаниям, то ранящим, как несостоявшийся поцелуй в кино, то окрыляющим как кружение на катке. После она лениво разглядывала прохожих с балкона и строила в голове планы. Выходили они на редкость дрянными. Толковыми идеями перегруженный мозг не изобиловал.       Максимум, что придумалось с ходу, – перевести Джулеке деньги для восстановления Луки анонимно. Казалось бы, проще некуда, но на сердце было неспокойно. И Маринетт знала, почему. Во-первых, вряд ли все в семействе Куффен настолько глупы, чтобы не сообразить, кто решил поиграть в таинственного мецената. А во-вторых, слишком уж отчаянно хотелось увидеть Луку лично. Краешком глаза, через щель в двери, на пару минут… Неважно. Увидеть. Маринетт просто желала физически присутствовать рядом и дышать одним воздухом с ним.        Новый день не принёс ничего непривычного. Навязчивое желание заявиться в больницу не покидало, а трудностей на пути поджидало немало. Джулека и Анарка вполне могли дежурить возле палаты. Лечащий врач имел полное право выдворить упрямую посетительницу. Маринетт готовилась: для первых в арсенале были припрятаны извинения и горячие мольбы, для второго – пухлый конверт. Да, предлагать взятку мерзко и низко, но другого способа проникнуть к Луке сейчас не представлялось.        В успех авантюры Маринетт не слишком верила, потому и удивилась, когда хмурый доктор внезапно наметил подобие улыбки, сообщил, что других желающих проведать пациента нет, приглашающе вытянул руку и даже набросил на плечи посетительницы белый халат. Она, мысленно поблагодарив вселенную за несказанную удачу, тихой тенью проскользнула в палату, где разместили Луку.       Места здесь было мало. Даже критически мало. Пытаясь протиснуться к изголовью, Маринетт больно ударилась об угол тумбочки и затею подойти ближе бросила. Стул был чем-то завален, поэтому она тихонько присела на краешек кровати в ногах и замерла, вглядываясь в какие-то беспомощные расслабленные руки, что когда-то давно уверенно поднимали её в воздух надо льдом и дарили непередаваемое ощущение свободного полёта. Ей показалось, что прошла целая вечность. На деле же она провела в палате минут пять, не больше.       Лука спал. Из груди вырывалось уже знакомое хриплое натужное дыхание. Его ресницы изредка вздрагивали, и в эти моменты Маринетт сжималась в комок, опасаясь лишь одного, – разбудить. Она корила себя за то, что вот так бесцеремонно заявилась туда, где никто её не ждал, а подняться и прикрыть за собой дверь не могла. Так и сидела, комкая напряженными пальцами краешек тонкого больничного одеяла.       Но молчание не помогло остаться незамеченной. Лука, не открывая глаз, внезапно шевельнул рукой. Маринетт вздрогнула. И в тот самый момент, когда тонкий, какой-то совершенно не мужской мизинец ещё раз согнулся, любопытство окончательно поглотило страх. Маринетт подняла взгляд выше и невольно отметила, что выглядел спящий Лука, несмотря на травмы, гораздо лучше, чем в её прошлый визит к нему. Да, он был истощён, обессилен и уязвим и вряд ли сильно отличался от других пациентов, но сейчас от него не пахло ни дешёвым спиртным, ни едким перегаром. Его как и раньше хотелось коснуться, и Маринетт сдержать порыв не смогла – привстала, сделала крошечный шаг вперёд и потянулась пальцами к впалым скулам. Лука едва заметно свёл брови.       – Чёрт, – буркнула себе под нос Маринетт, но руку от мужского лица не убрала. – Прости меня…        Крупные горячие капли сорвались с ресниц. На краю простыни расплылось влажное пятно. В голове забилась истеричная мысль – бежать прочь, пока не стало хуже. Но Маринетт замерла и не посмела сдвинуться с места, когда почувствовала лёгкое касание. Она могла не переводить взгляд. Она чувствовала кожей запястья, что её, пусть во сне и неосознанно, взял за руку Лука.        – М-м-м… Маринетт… – вслед за очередным хриплым вздохом сорвалось с бледных посеревших губ. – Маринетт… Ты… пришла…       Оцепенение расползалось от кончиков ногтей по всему телу. Даже слёзы перестали катиться по щекам. Маринетт напряглась, целиком превратилась в оголённый нерв. Каждый новый глоток воздуха давался тяжелее предыдущего. Она знала, на что шла и чем рисковала, знала, что не найдёт слов, если вдруг Лука придёт в сознание. На её счастье, глаза он не открывал и, кто перед ним, знать наверняка не мог. Но что, если чувствовал?        – Прости… – одними губами прошептала Маринетт. – Меня не должно здесь быть.       Она понятия не имела, слышал ли её Лука, понимал ли, но он чуть сильнее сжал её запястье. Она, скосив взгляд, прокляла сверкающие россыпью бриллиантов браслеты и приготовилась мягко высвободиться и уйти, пока её не выдворил врач или, ещё хуже, Джулека вместе с Анаркой.       – Не уходи… – будто почувствовав неладное, прохрипел Лука. – Я так… так долго ждал…       Маринетт была готова поклясться – с его словами в груди разорвался снаряд. Она едва сдержалась, чтобы не рухнуть на пол и не заскулить от отчаяния. Вся её прежняя жизнь, такая идеальная, правильная, выверенная до миллиметра и преисполненная комфортом, теперь казалась наказанием. Ровно в ту секунду, когда Лука снова цепко ухватился за ускользающую руку, на Маринетт снизошло осознание – она больше ни дня не сможет провести в вечно промозглом Лондоне и уже никогда не посмотрит на мужа с прежней теплотой. Любовь к Джозефу не иссохла под палящими лучами, не замёрзла насмерть в безжизненных ледниках, не ушла на дно омута. Любви и не было. За это божественное светлое чувство она ошибочно приняла глупейшую попытку абстрагироваться от реальности, что сначала настойчиво бежала следом, хватала за руки и наступала на пятки, а потом... превратилась в безликую вереницу дней. Но что эта безумная гонка? Что роскошь новой жизни? Внезапно стало ясно, что по-настоящему хорошо, тепло и уютно Маринетт было только рядом с одним человеком – с тем самым, что сию минуту в воспалённом бреду видел неизвестные ей картинки.       – Не уходи… – повторил Лука, словно других слов и не знал.       Даже эти короткие обрывки фраз давались ему с трудом. Тяжёлое дыхание перешло в удушливый приступ кашля. Лицо побледнело ещё сильнее, и Маринетт, всерьёз испугавшись за состояние Луки, подскочила, чтобы выбежать в коридор и позвать врача. Впору было от души себя отчитать. Сколько можно сидеть и смотреть на старого друга, один вид которого громче слов кричал, что тот нуждался в помощи? Это же так важно – приготовить чёртов обед, когда следовало вызвать скорую! Нет уж, довольно ошибок. Слишком фатальными выходили её решения. Она сделала уверенный шаг к дверям.       – Не… – Лука снова закашлялся и промычал, будто его терзала незаглушаемая ничем боль. – Не уходи…        Маринетт не понимала, откуда он черпал силы, чтобы так крепко держать её руку. Не понимала, почему он за неё столь отчаянно цеплялся, ведь должен ненавидеть, желать как минимум повторить собственную участь. Она замерла. Показалось, что покинь она сейчас стены палаты, и без того хрупкая жизнь оборвётся. Маринетт покорно села обратно, даже рискнула шевельнуть рукой, чтобы Лука почувствовал в ней жизнь, и сильно удивилась, когда он затих, расслабился и продолжил уже шептать, а не хрипеть.       – Знаешь, о чём люди жалеют перед смертью?       Теперь его речь мало напоминала бессвязный бред. Он будто был в сознании, всё видел и всё понимал. И лишь опущенные веки давали понять, насколько ему плохо – больно физически и тяжело морально. Маринетт и рада бы была забрать себе хотя бы часть этой боли, но исцеляющей магией, увы, не владела, поэтому просто накрыла лоб свободной ладонью, ещё отчётливее обозначая своё присутствие.       – Лука, что ты… Что ты говоришь такое?       – Не знаешь… Откуда тебе знать? – он, казалось, собеседницу не слышал.       – Я жалею о двух вещах. Что отказался за тебя бороться. И что выжил.       Маринетт невольно задумалась. А о чём же жалела она? О том, как трусливо бежала из родной страны, разочаровавшись в чувствах? Как без слов отвергла человека, готового посвятить ей всего себя? Как легко окунулась в новую жизнь и позволила себе жить навязанными мечтами? Ведь если бы она взаправду была счастлива в своём вылощенном лондонском особняке, то рванула бы в аэропорт сразу после встречи с друзьями, так?       Но Маринетт, на всякий случай пару раз крепко зажмурившись и ущипнув предплечье, обнаружила себя в тесноте больничной палаты и поймала себя на мысли, что больше ни секунды не сможет здесь провести, не рискуя психическим здоровьем. На её счастье пальцы Луки разжались. Она легко и незаметно высвободила ладонь. Наверняка, он ещё многое мог бы ей рассказать, но силы, стремительно наполнившие тело, столь же быстро рассеялись, оставив мысли Луки непостижимой тайной. Из палаты Маринетт уходила под сиплое дыхание и собственные всхлипы.       «Врача. Надо найти врача».

***

      Истощённый организм уже не требовал отдыха, а молчаливо брал своё. Как бы Лука ни старался держать глаза открытыми, постоянно проваливался в подобие вязкого сна.       В этом чёрном омуте мелькали картинки: старая гитара матери, на которой он до мозолей подбирал аккорды, и первая своя собственная, медиатор с размашистым автографом певца, оказавшегося по иронии судьбы кровным отцом, сияние улыбки девушки, которая этот самый медиатор ему вручала, и она же, только повзрослевшая и бесконечно прекрасная, как впрочем и всегда. Он попытался удержать её руку, и в тот момент, когда он почти физически ощутил тепло женской ладони, контуры размылись и стёрлись. Разум безжалостно выбросил Луку в реальность.       Первое, что он увидел, когда открыл глаза, – лицо Джулеки, по-прежнему заплаканное, как и в прошлые их встречи, но уже чуть более спокойное, словно паника уступила место сочувствию и сожалению. Он бы предпочёл чтобы на него никак не смотрели, чем так. Тоскливый взгляд сестры лишний раз напоминал о том, что и так было прекрасно известно, – жизнь его не имела больше решительно никакого смысла.       – Привет, – Лука с удивлением обнаружил, что вполне членораздельно произносил слова. – Разбудила бы. Давно сидишь?       – Как ты? – Джулека отмахнулась от вопроса и выдавила слабую улыбку.       – Сносно, – Лука шевельнул плечами в попытке приподняться, но сил не хватило. – Накачали каким-то чудным обезболивающим, от которого я словил галлюцинации.       – С чего ты так решил? – Джулека напряглась.       – Ну… вряд ли сюда бы явилась Маринетт. И стала бы со мной говорить.        Что ей тут делать, когда её жизнь складывалась как по нотам? О чём он мог ей поведать? О том, как яростно ненавидел себя, оставляя лезвиями отметины на бледной коже? Как отчаянно мечтал прожить заново тот клочок юности, когда она была рядом? Как кричал ночами, уткнувшись лицом в подушку, осознавая две простые истины – он сам виноват, что опустился на дно, и уже не сможет никогда жить иначе? О нет, Маринетт столь хороша, что ей нет нужды выслушивать весь этот бред. Но мелькнувшая на лице сестры тень раздражения с примесью неприязни от Луки не скрылась. В голову закралась мысль, что от него что-то упорно скрывали.       – Джул? – кое-как переборов боль и слабость, Лука опёрся на локти и приподнялся.       – Наверное, и впрямь мощные лекарства, – Джулека отвела взгляд в сторону. – Спрошу у доктора про побочку.       – Джул! – уже чуть суровее повторил Лука. – Почему у меня складывается впечатление, что ты… недоговариваешь?       – Я… – Джулека спрятала глаза за длинной чёлкой и старательно, но безуспешно придумывала оправдания. – Знаешь, Маринетт – последний человек, о котором ты должен думать сейчас.       – А о ком же мне думать? – язвительно усмехнулся Лука. – Уж не о себе ли? О своей загубленной жизни? О перспективах, которых нет?       Лука и сам не заметил, как перешёл на крик. Впервые за дни, проведённые в этих унылых больничных стенах, он выпустил из себя откровенные эмоции, но ничего толком от этого всплеска не изменилось. Будущее виделось столь же туманным, как и в первое пробуждение здесь, когда строгого вида врач перечислял список травм, жонглировал неизвестными терминами и озвучивал расплывчатые прогнозы, медсестра сочувственно кивала, мама хмурила брови, Джулека прятала слёзы, а Роуз поглаживала его пальцы.       Мозг отказывался верить. Хотелось доказать всем этим собравшимся неучам, что они неправы, и с гордо вздёрнутым подбородком пройтись по палате. Потом хотелось выпить. Выпить много, куда больше обычного, так, чтобы уж наверняка забыться. Сквозь мелкую дрожь вдруг прорезалось новое желание – взять гитару, но оно угасло быстро. Кому теперь нужны его песни? Определённо, лучше впасть в алкогольное беспамятство, чтобы отыскать в себе решимость довести задуманное до конца, раз уж вышла осечка. И Лука бы закричал, требуя, чтобы его выпустили из этого заточения, но сил не нашлось. Всё, что он мог, – разглядывать медленно вращающийся потолок и падать в чёрную бездну, куда его неумолимо тянуло с подачи участливой медсестры и катетера в вене. Мерзкий был день и сегодняшний немногим лучше.       – Лука... – Джулека коснулась его плеча, чтобы успокоить, но он вывернулся и зашипел от негодования, что затронули неприятную тему, и от боли, что не глушилась капельницами.       Она пыталась вразумить брата, но тот отчаянно сопротивлялся. Настолько отчаянно, что казалось, ещё секунда, и вскочит с постели несмотря на печальные ожидания врачей. Но невидимые тиски сковали тело. Лука обессиленно откинулся на подушки и закрыл лицо ладонями. Пальцы дрожали. Это правда... Ужасная, отвратительная, премерзкая правда... Наихудший сценарий из всех возможных. Он бросался вниз за манящим голосом вовсе не ради продолжения поломанной жизни.       – Послушай, – снова заговорила Джулека. – Я говорила с врачом. Да, всё не так радужно, как хотелось бы. Но тебя скоро выпишут. Мы заберём тебя домой. Всё наладится.       – Наладится? – простонал Лука. – И домой – это куда? К тебе и Роуз? К матери на шею? Может, к отцу смеха ради? Когда он о нас в последний раз вспоминал, а? Лет семь назад, заскочив на родину между Аргентиной и Китаем, ведь так?       – Но мы обязаны о тебе позаботиться…       – Не обязаны, – отрезал Лука. – А вот правду сказать было бы неплохо. Почему ты так странно реагируешь на упоминания о Маринетт? Она… здесь, в Париже?       Пауза заполнилась чередой тяжёлых вздохов. Если да, то совпадение выходило занятным. Не просто так ему померещился этот волшебный голос – он как и прежде её чувствовал. А она как и прежде была невыносимо далеко.       – Она приезжала, да. И мне пришлось рассказать ей про тебя, – Джулека робко заговорила, следом притихла, но под вопросительным взглядом Луки продолжила откровения. – Предлагала помощь… Я отказала ей.       – А меня сочла недостойным решать такие вопросы, да?       – Лука, – Джулека сочувственно сжала ладонь брата и колкость проигнорировала. – Ответь честно, хорошо? Ты правда готов с ней видеться?       Лука отвернулся. Готов ли он снова вживую заглянуть в глаза, которые подарили ему годы тайной щемящей грудь влюблённости, что в сухом остатке вывернула душу наизнанку, заставила шагнуть в окно, а теперь оставила человеком наполовину? Он напряг пальцы на руке, сильно и до боли, повертел перед лицом скрюченную ладонь. Попытался шевельнуть ногой – не вышло. Постарался сильнее, едва не до скрипа зубами, но снова тщетно. Что-то почти осязаемое в глубине тела обрывалось на половине пути.       Он владел лишь частью тела, и эта часть содрогалась от леденящего страха, что Маринетт никогда больше не промелькнёт в его жизни. Ощущать себя таким было странно и даже жутко, но сейчас Лука гнал прочь мысли о собственном физическом состоянии. Волновало другое. Ему хотелось бы спорить с сестрой и с пеной у рта доказывать, что помощь от Маринетт могла хоть что-то изменить, дать шанс, пусть и крошечный, но если бы всё было так просто и поверхностно... Гораздо сильнее перспективы ничтожной жизни он боялся вновь оказаться таким же растоптанным, как много лет назад, стоя на коленях перед уносившимся прочь поездом. Надо было уже тогда, как и хотелось, лечь на рельсы, а не прятать тайком в карман своё жалкое кольцо.        – Нет… – хрипло ответил Лука.       И воздух задрожал от такой неприкрытой, но необходимой сейчас лжи.