Глава 8. Иначе

      Маринетт склонилась над пластмассовой мисочкой с голубоватым порошком, осторожно повела носом и чихнула, едва успев отскочить от стола в сторону, чтобы не навести хаос в организованном Лукой пространстве. По его пожеланию кухня этим днём превратилась в парикмахерскую на дому. Он всё ещё крайне неохотно выбирался в общественные места и старался ограничиваться прогулками под тенью парковых зелёных насаждений. Благо, хоть подстричься согласился у профессионалов своего дела, а не вынудил Маринетт, ничего в парикмахерском искусстве не разумеющую, брать в руки ножницы.       – Ты уверен, что всё правильно? Сложно как-то... – забормотала она, шмыгая носом. – Мы могли поехать в студию и...       – Брось! – рассмеялся Лука. – Я проделывал это сотни раз. Руки должны помнить. Сначала осветлим. Тут главное – не передержать и не сжечь. Потом промоем, высушим и уже добавим цвет.       – Звучит не очень-то легко, – Маринетт чуть свела брови к переносице. – А просто краской никак?       – Свой цвет слишком тёмный, – пустился в объяснения Лука. – Можно, конечно, но получится скорее иссиня-чёрный, а не тот голубой, с которым меня привыкли видеть. Так что... за работу!       Он деловито натянул перчатки, взял в руки мисочку с порошком, вылил туда что-то из тюбика, в этикетку которого Маринетт вчитываться не стала, и принялся энергично размешивать. Ноздри снова защекотал резковатый запах.       Смотреть на увлечённого делом Луку было приятно настолько, что в душе вспыхивало нечто наподобие гордости. Возвращаясь с празднования дня рождения Роуз, Маринетт застала в этой квартире совершенно иного человека. Нынешний её владелец всё чаще улыбался. Чёрт возьми, да он постоянно улыбался: сейчас, орудуя кисточкой, по утрам, когда варил кофе, по вечерам, когда они вместе выбирали, какую книгу она будет читать вслух... Если запретить себе думать о его незавидных перспективах в плане восстановления после падения, вообще можно было бы решить, что жизнь удалась. Вот только не получалось не думать, хоть Лука и предпочитал столь сложных вопросов не поднимать.       – Готово, – отчитался он, вручая загадочную смесь в женские руки. – Твоя очередь колдовать.       – А если... – Маринетт боязливо закусила краешек нижней губы, – что-нибудь испорчу? Я же такая... растяпа. Если намажу больше чем нужно? Или пропущу прядь? Или попаду на кожу? Или... или...       Она почувствовала, как задыхается от вороха вопросов. Боже, да когда она уже перестанет нервничать из-за всего на свете? Ну зачем она согласилась только на эту сомнительную авантюру? Ведь точно всё испортит, вот как пить дать. Вон, как пальцы задрожали, а она даже кисть ещё не взяла.        – Эй, тише... – прозвучал мягкий и вкрадчивый голос Луки. – Катастрофы не случится ни при каком раскладе. Это же волосы. Всего лишь волосы!       Он тряхнул тёмными прядями, притягивая внимание к себе. Маринетт так увлеклась рассуждениями о собственной несостоятельности и не сразу заметила, что Лука уже умудрился убрать посудину подальше и обхватить её ладони своими. В его руках зарождалась живительная сила, которое под лазурным взглядом превращалось в спокойствие.       – Вдох, – медленно проговорил он и втянул ноздрями воздух, призывая повторить за ним. – Выдох...       Маринетт повиновалась. Её грудь плавно вздымалась вслед за грудью Луки. Его голос, отдающий команды, вёл её за собой. Казалось бы, такой пустяк, но стало лучше. Волнения стихали. Вот бы все проблемы в этой жизни решались парочкой дыхательных упражнений...       – Закрой глаза, – попросил Лука, не собиравшийся останавливаться на достигнутом.       Она сомкнула веки, плохо понимая, что он задумал, но безоговорочно доверяя. Лука всегда был силён в этих медитативных штучках. Не то что Маринетт со своей вечной паникой на пустом месте. Тяжело жить с мозгами параноика, но ведь без возможности встать на ноги должно быть несравнимо сложнее. И всё же именно Лука сейчас направлял её к свету.       – Сосредоточься на ладонях, – продолжал шептать он.       Она вновь покорилась, старательно отсекая все лишние ощущения. Поначалу получалось плохо. Отвлекали шорохи, которых она прежде не замечала, резкие запахи и, что хуже всего, мысли, вьющиеся в голове как назойливая мошкара. Ей казалось, что она снова вот-вот чихнёт. Совершенно не к месту зачесалась спина, затем кончик носа и бровь. Не выдержав атаки, Маринетт наморщила лоб.       – Ладони, – напомнил Лука. – Только ладони. Что ты чувствуешь?       Пришлось немало постараться, чтобы перетерпеть желание почесать все части тела, заткнуть уши или хотя бы прикрыть окно, а ещё лучше – найти волшебную кнопку, которая отключала бы разум. Но чудо свершилось и без всего этого. Как только Маринетт ощутила себя в полнейшем вакууме, она почувствовала ладонями...       – Тепло, – честно ответила она. – Мне тепло. Это... так приятно.       – Замечательно. А теперь, послушай меня. Не бойся ошибаться. Я много думал и понял кое-что. Всё моё существование прежде казалось мне непрерывным потоком ошибок, но... нет. Это не так. Всё случившееся, и плохое, и хорошее, привело нас друг к другу. Привело тебя ко мне. И я не знаю, как благодарить судьбу за то, что ты рядом. Я не знаю, как благодарить тебя за то, что не послала меня к чертям и не ушла, когда я гнал тебя прочь. Я думал, что безнадёжен, что никогда не встану на ноги и уже не буду тем прежним Лукой Куффеном, которого все когда-то любили. Я считал себя обречённым и не видел пути, но... всё изменилось, слышишь? Я не стану таким как раньше – это уж точно. Во мне не прибавится здоровья. Но я знаю, что могу стать лучше. Для тебя. Помоги мне немножко, ладно? Не только в серьёзных делах, тут тебе равных нет, – он чуть усмехнулся, светло и по-доброму, – но и в моих маленьких причудах.       Маринетт открыла глаза, и дыхание её больше не сбивалось. Лука сжимал её ладони в считанных сантиметрах от своего лица, и она мысленно взмолилась, чтобы он коснулся её кожи губами. Она по-прежнему чувствовала тепло, но то была не просто температура выше среднего, а целительная энергия, что перетекала из клеточки в клеточку и стремилась прямиком в сердце.       – Я не хочу, чтобы меня красили супермегакрутые и опытные мастера, – продолжал говорить Лука. – Я хочу, чтобы это сделала ты вот этими чудесными пальчиками. И сделала так, как ты видишь, как просит твоя душа, пусть это будет сто тысяч раз не по науке. Хорошо?       Маринетт кивнула. Её маленькое желание исполнилось – он потянулся губами к её рукам и оставил на каждом пальце по невесомому поцелую. Сердце в груди затрепетало. И как она только жила без этих ласковых касаний? Внизу живота начал затягиваться узел, распутать который можно было одним единственным способом, но Маринетт знала, что сейчас не время, и готова была ждать. С их пронизанной одновременно и сладостью, и болью спонтанно случившейся близости прошло два дня – достаточно, чтобы принять, осознать и убедиться, что всё было правильно. Она вновь ощутила потребность плавиться в горячих объятиях и едва не задрожала от приятного томительного предвкушения вечера и ночи. А сколько таких вечеров и ночей она упустила?..       – Лука, – она произнесла имя и почувствовала, как к горлу подступил комок, мешающий дышать. – Спасибо тебе...       – За что? – он снова принялся осторожно целовать её пальцы.       – Ты открыл мне... меня саму. Мне с тобой так... так... легко. Хорошо и спокойно... Будто прежде я жила в чужой шкуре, а теперь стала собой. Настоящей собой, какой была когда-то, а потом забыла.       – Ох, Маринетт... Это я должен тебя благодарить.       Лука сжал её руки чуть сильнее, и сердце теперь не просто давало о себе знать мерными ударами, а точно сошло с ума. Он запечатлел поцелуй в самом центре ладони и прошёлся губами вдоль холмика в основании большого пальца, прочерчивая линию жизни. Маринетт хотелось верить, что их пути совпали и уже не разойдутся в разные стороны до самого финала. А недосказанность?.. Придёт время, и она сможет подобрать правильные слова. Пока же ей казалось, что собственные заботы лучше сдерживать под замком.       – Ну что, моя мастерица, ты готова? – Лука одарил её сладкой улыбкой, на которую невозможно было не улыбнуться в ответ.       – Готова.       И подождут все бесконечные дела этого мира. Подождут эскизы, над которыми Маринетт плотненько засела накануне, подождут посуда в раковине и телефон, что разразился очередным уведомлением, подождут все вопросы бытия... И Лондон тоже. Всё потом. Сейчас ей стоило деловито повязать фартук, чтобы не заляпаться краской с её-то везучестью, взяться за кисть и вообразить себя художником. Она перехватила мисочку с густой субстанцией из рук Луки, поймала его ободряющий взгляд и выдохнула, расправив плечи. Прав он. Всё получится. Всё просто обязано получиться. И речь ведь совсем не о краске...       – Подсказывай мне, ладно?       Маринетт развернула Луку лицом к зеркалу, а сама расположилась позади него и задумчиво накрутила прядь волос на палец. Она в жизни бы не подумала, что ей, даже в юности избежавшей сомнительных домашних экспериментов с оттенками собственной шевелюры, придётся красить кого-то другого. Что ж. Лишь бы рука не дрогнула.       – Подскажу, – добродушно рассмеялся Лука. – Смелее.       Его зеркальное отражение задорно подмигнуло, и Маринетт наконец набралась смелости на первый мазок. Придирчиво оценив, равномерно ли обработана прядь, она уложила её на кусочек фольги и приступила к следующей. Работа закипела.       Дело близилось к завершению, когда Маринетт поймала себя на мысли, что от первоначального волнения не осталось ни капли, а процесс увлёк её настолько, что она даже начала насвистывать незатейливый мотивчик, который Лука охотно подхватил, отбивая ритм ладонью по колену. Чудный из них вышел дуэт. Жаль, что прежде в голове никак не укладывалось, что их сердца всегда, с самой первой встречи, звучали в унисон.       – А ты переживала! – Лука мотнул инопланетного вида головой, украшенной сложенными фольгированными листками. – Ювелирная работа!       – Ты мне льстишь, – хихикнула в ответ Маринетт, раздумывая, что делать с оставшимся на дне мисочки осветлителем.       Луке он явно больше не требовался – она проконтролировала со свойственной ей любовью к мелочам, чтобы каждая прядка была щедро покрыта голубоватой смесью. Да и он её трудами был доволен и не прекращал улыбаться, очевидно думая, что она не видит боковым зрением его счастливого отражения. Просто выбросить?.. Или же... Не тратя время на лишние размышления и не давая себе шанса передумать, Маринетт отделила прядь возле лица, пригладила её пальцами и обмакнула кончик в ёмкость с осветлителем.       – Что ты... – хотел было изумиться Лука, но промолчал.       Он развернулся, чтобы видеть Маринетт прямо перед собой, а не в зеркале, и улыбка его стала ещё шире и светлее. Она уже натренировалась на его волосах и теперь ловко водила кисточкой по всей длине пряди, явно намереваясь внести долю разнообразия в свой образ. Луке и без безрассудных порывов всё в ней нравилось. Причёска изменилась с юности – по-девичьи задорным и милым двум хвостикам она теперь предпочитала один строгий, но чаще оставляла волосы распущенными. Её шампунь восхитительно пах шоколадом, и у него голову кружило каждый раз, когда он чувствовал шлейф этой сладости. Её молочная кожа на контрасте с тёмными прядями, казалась ещё светлее, и Маринетт виделась драгоценной, хрупкой фарфоровой статуэткой, которую он обязан был всеми силами сберечь, хоть и плохо представлял себя в роли защитника. Чарующий тёмный оттенок, которым наградила её природа, ей по определению подходил, но воображение уже подсказало Луке, что со светлой прядью она будет выглядеть столь же прекрасно, а в изначальную нежность подмешается капелька бунтарского духа.       – Тебя невозможно ничем испортить! – он улыбнулся, глядя, как уверенно Маринетт зашуршала фольгой.       Если бы Лука только знал, что она в своём стихийном порыве шагнёт чуть дальше и не просто высветлит прядку возле лица, а следом за ним окрасит её в ярко-голубой, зацеловал бы всю, но пока он позволял себе лишь мягкую улыбку, полную восхищения, признательности и... того самого окрыляющего чувства, что приводило сердце в особый ритм и в котором ещё предстояло признаться, когда придёт нужный момент. Он придёт обязательно – Лука в это верил.

***

      То ли обновлённый цвет волос был до безумия гармоничен, то ли здоровое питание и периодические прогулки делали своё дело, то ли взгляд Маринетт попросту отказывался видеть плохое, но на Луку теперь хотелось смотреть неотрывно. Смотреть и любоваться. Отвлечь могли разве что вопросы, от которых дальше бежать было попросту некуда.       Маринетт в очередной раз пробежалась глазами по паре скудных строк, строгим деловым тоном приглашающих её и Луку на персональную встречу с менеджером для подбора экзоскелета, постаралась удержать в памяти цифру – весьма внушительную цифру для человека, уволившегося с работы со стабильным доходом и пустившего приличную часть накоплений на обустройство быта и дорогую коляску, и поспешила спрятать телефон. Тяжело оказалось признать даже самой себе, что она далеко не всемогущая. И если бы только это угнетало её разум и рвало сердце в клочья, то ещё можно было бы делать вид, что всё в порядке...       Лука в последние дни всё больше музицировал, а Маринетт не переставала удивляться контрасту между его светлой улыбкой и заполняющими пространство звуками. Пальцы, снова сроднившиеся со струнами и ладами, выдавали один за другим тихие меланхоличные и какие-то беспросветные мотивы, словно их владелец подозревал о чём-то нехорошем, подстерегающем его впереди. Маринетт лишний раз его не дёргала и, дабы не прогнать пугливую музу, часами возилась с делами, которые сама же для себя и придумывала.       Ею снова овладевало беспокойство, но если прежде она опасалась гнева Луки и проклинала себя всякий раз, когда он пытался весьма агрессивно её оттолкнуть, то сейчас не знала, как сказать, что очень скоро должна будет его покинуть. Пусть всего на пару дней. Пусть для решения важных дел, без преувеличения судьбоносных. Что бы там ни говорил он о своём нежелании привязывать её к себе, эта незримая связь оказалась куда крепче, чем можно было вообразить, и Маринетт боялась, что в одиночестве, сколько бы оно ни длилось, Луке станет банально по-человечески плохо и трудно.        Сам он хоть и пытался увлечься хитросплетёнными аккордами, никак не мог отделаться от желания постоянно поднимать на Маринетт глаза. Без дела она не оставалась, правда занятия находила для себя весьма странные и напрасно считала, что Лука на её суетливость и постоянные поглядывания на экран телефона внимания не обращал. Её определённо что-то беспокоило. Что-то тяжёлое, едва не беспросветное, что должно было оставаться тайной. Он ненавидел эти чёртовы тайны.       – Ты будто меня сторонишься, – проговорил Лука.       Маринетт застыла посреди комнаты со стеклянной вазой в руках. И где она только её откопала? Следующей мыслью мелькнула вполне здравая идея раздобыть денег и купить букет, без повода, просто в знак признательности, благодарности и... любви. Впрочем, Лука ставил именно любовь на первое место, просто боялся досаждать Маринетт бесконечными признаниями и убеждал себя, что время для громких слов ещё не пришло.       В памяти всплыло полуразмытое юношеское воспоминание – тихий вечер в обнимку с гитарой, уютный клетчатый плед, мягкое шуршание волн и заплаканное лицо Маринетт. Тогда она растирала до красноты опухшие глаза, а когда успокоилась, фыркала, что ненавидит всей душой розы с их благоухающими лепестками и коварными шипами. Лука уже тогда смотрел глубже. Розы Маринетт любила. Просто предпочла бы получить сама, а не видеть, как объект её воздыханий дарит их другой. Какая ирония! Смотрел глубже, а всё равно сглупил. Надо было тогда выуживать из карманов сэкономленные деньги и крутить педали в сторону цветочного. Она была достойна самых роскошных букетов, а Лука копил на мотоцикл, который позже продаст за бесценок лишь бы найти способ продолжать безбожную пьянку. Идиот, не иначе.       – Марине-е-етт? – Лука прервал затянувшуюся тишину. – Ты меня слышишь?       – Нет! То есть да... То есть... Что ты?! – запоздало опомнилась она, не зная, на какую из фраз реагировать.       Попытка оправдаться выглядела нелепо и уж слишком наигранно. Маринетт даже завертела головой по сторонам в поисках несуществующих подсказок для разумного объяснения своего поведения.       – И что же ты тогда делаешь?        – Я… – Маринетт уставилась на вазу в руках, – прибираюсь. Выбрасываю лишнее. Иногда полезно, знаешь ли, физически избавиться от всякого хлама.       – И чем тебе ваза не угодила?       – Только место занимает, – нашлась Маринетт.       Вряд ли она высказывала претензию и желала упрекнуть Луку в несостоятельности, но он почувствовал ощутимый укол совести. Не за себя настоящего – за прошлое, в котором у него нашлось достаточно смелости прибежать на вокзал с кольцом, но не хватило силы воли дать Маринетт знать о его вполне себе серьёзных намерениях раньше.        – Оставь, – попросил он, разглядывая издалека пыльные стеклянные стенки. – Пожалуйста…       Он обязательно найдёт способ купить ей цветы, пусть и столь запоздало. Он наполнит эту квартиру тысячами бутонов и соцветий, которые задолжал ей.       – Ну-у… хорошо…       Маринетт не просто выглядела растерянной. Она и впрямь прикладывала неимоверные усилия, чтобы не рассыпаться на части сию секунду. Откладывать разговор о необходимости поездки в Лондон было уже невозможно.       – И всё-таки сторонишься, – вздохнул Лука. – Или…       – Всего лишь не хочу спугнуть вдохновение, – поспешила ответить Маринетт.       – Ты так и не поняла, да? – Лука бросил беглый взгляд на гитару. – Ты моё вдохновение.        – Ужасная из меня муза, раз ты так печально звучишь.       Маринетт убрала вазу, над которой сжалился невесть почему Лука, на полку и приблизилась к кровати. Он кивком поманил её присесть рядом.        – Прекрасная муза, – Лука выждал, когда она устроится у него под боком, и продолжил. – Без тебя я совсем никак не звучал.        Сомнительное достижение, как показалось Маринетт. Не разбей она ему сердце, уже сколотил бы группу и возглавлял чарты. Таланта Луке было не занимать – об этом разве что глухой не знал.        – Что-то мне подсказывает, что ты не о творческих порывах хотела бы поговорить.       Лука коснулся губами её волос. Она и предположить не могла, что поцелуи могут быть такими уютными. Момент казался удачным для ответных нежностей, для долгих разговоров ни о чём и обо всём, для бесцельного разглядывания потолка, взявшись за руки, но Маринетт задушила в себе порыв поплотнее прижаться к Луке. Вместо этого она отстранилась и сжала его ладони. Знала, что ей будет мучительно больно смотреть ему в глаза и откровенничать, но иначе не могла.       – Ты прав, – она плавно выдохнула. – Я должна кое-что тебе сказать.       Лука ждал чего угодно. Успел даже почувствовать себя брошенным, хоть тепло женских рук и убеждало его, что он никогда больше не будет одинок.       – Мне нужно смотаться в Лондон. Уладить кое-какие формальности. А билет у меня, – Маринетт чуть промедлила, – на завтра.       Она не бросала Луку на произвол судьбы и стрелять в упор в израненное сердце не собиралась, но грудь всё равно сдавило.       – А я с таким удовольствием забыл, что теперь разделяю постель с чужой женщиной.        – Нет, Лука, – она потянулась к его лицу, с которого снова стёрлись все краски, что успели вернуться. – Всё не так. Просто… нужно официальное подтверждение моей свободы. И я его получу.       – Просто ли? – Лука с горечью усмехнулся, перехватив тонкие запястья. – Неужели ты совсем-совсем по нему не скучаешь?       Обсуждать с Лукой Джозефа и их стремительно рухнувший брак – последнее, что хотела сейчас Маринетт. Попытки сначала помириться с Лукой, потом наладить его быт и вселить надежду отвлекли её от собственных насущных проблем. Времени сесть и подумать, чего желала её душа, в распоряжении не оказалось. А теперь… Теперь уже поздно было думать. Одно Маринетт могла сказать точно: первые эмоции, навеянные скорее страхом перемен нежели болью от расставания, улеглись и теперь случившееся не вызывало в ней ни страха, ни сожаления, ни обиды. Ей было до парадоксального всё равно. Это навевало на не слишком приятные мысли: она настолько себя запутала, что даже не заметила, как глубоко несчастна была в браке.        – Не скучаю, – ответила Маринетт. – Лишь хочу, чтобы всё побыстрее закончилось.       Лука закивал, сделав вид, что поверил. Или вправду поверил? Какая-то часть разума, разбуженная старательной заботой Маринетт, до сих не могла понять её мотивов. Ну как можно было отказаться от комфорта и спокойствия ради пьяницы, давно себя потерявшего? Он верил, что лишь одно чувство способно было толкнуть на столь безрассудный поступок. Он очень бы хотел, чтобы ею и вправду двигало нечто светлое и искреннее.       – Надолго?       Лука накрутил на палец голубую прядь, которой украсила себя Маринетт. Она не скучала по прошлому... Скучать будет он, когда за её спиной закроется дверь. Скучать и верить, что за время, проведённое порознь, в её мировоззрении не случится глобального сдвига, который подтолкнул бы её обратно в сторону комфортной жизни.       – Не-е-ет, – протянула Маринетт, погладив ладонь Луки. – За два дня управлюсь. Хотела бы и за один, но решила, что лучше разом всё переделать, чем потом срываться снова.       Из его груди вырвался вздох облегчения. Два дня… Сущий пустяк, наверное. По сравнению с десятью годами одиночества, что сделало Луку мёртвым изнутри, так точно.        – Что ж ты молчала до последнего?       Маринетт пожала плечами вместо ответа.       – Боялась меня ранить? – предположил он. – Думала, я пойму неправильно?       Пришлось кивнуть. Звучало логично и разумно. В конце концов, Маринетт обладала достаточным умом, чтобы понимать, что сама собой назревшая проблема не рассосётся.        – Ты бы ранила меня, если бы исчезла без предупреждения. Всё остальное… такая ерунда.        Расчувствовавшаяся Маринетт прильнула к груди Луки настолько неожиданно, стремительно и сильно, что он с трудом сделал следующий вдох, но недовольства высказывать не смел. Да и какое могло быть недовольство, когда его тепло обнимала девушка, давно поселившаяся в сердце и не оставившая там ни единого свободного уголка. Маринетт чувствовала у виска мягкие губы и потихоньку успокаивалась. Минус одна недосказанность – хороший вклад в совместное будущее.        Они просидели бы в обнимку до самого рассвета, но, увы, обстоятельства требовали менее приятных действий.        – Вылет рано? – деликатно прокашлявшись, спросил Лука.       Ему показалось, что Маринетт задремала на его груди, но она ответила сразу.       – Я поездом. Хватит с меня, налеталась. Но рано. Не хочу терять день.       – Поспать бы тогда тебе. Ложись пораньше.       – Только соберусь в дорогу.       Лука мало чем мог помочь, но не хотел чувствовать себя совсем уж бесполезным, поэтому уверенно перебрался в коляску, съездил в прихожую и привёз Маринетт её сумку. Она, смущённо улыбнувшись, принялась раскладывать по отделениям важные мелочи. Поездка в Париж ради празднования дня рождения Роуз обернулась бегством, обрасти вещами Маринетт толком не смогла – больше заботилась о Луке, поэтому ехать предстояло налегке, а вот возвращаться уже с чемоданом. Собирать по факту было нечего, но Лука старался и перепроверял каждую мелочь, чтобы в дороге не случилось никаких неприятностей, которые могли подпортить настроение или выбить из колеи.       – Паспорт положила?        – Вот тут, – Маринетт похлопала по боковому кармашку сумки.       – Зарядное?       – Тоже взяла, – она чуть растерянно кивнула.       Пудреница, бальзам для губ, влажные салфетки – Маринетт положила всё, но никак не могла отыскать ключи от дома. Топтаться на пороге в ожидании Джозефа казалось занятием унизительным и в её планы не входило.       – Да где же они?! – возмущённо рыкнула Маринетт.       – Что? – несколько опешил Лука.       – Ключи!       Перекладывание содержимого сумки с места на место результата не принесло. Маринетт лишь навела хаос. Теперь не получалось даже впихнуть то, что прежде влезало. От раздражения она топнула ногой. Может, вообще у родителей выложила? Или... потеряла?.. А брала ли она их с собой в поездку?..       – Да чтоб вас! – выкрикнула Маринетт.       Не придумав ничего лучше, она перевернула сумку вверх дном и принялась трясти. Всё тщательно уложенное ранее с грохотом посыпалось на пол. К огромному облегчению, ключи среди прочих предметов тоже обнаружились.        – Фух, – Маринетт сдула со лба чёлку и звякнула связкой. – Нашлись!       Но Лука мгновенно потерял интерес к ключам, стоило ему заметить на потёртом полу кое-что небольшое и блестящее. Он даже решил, что зрение подвело, и прищурился, но сразу понял – это не ошибка и не мираж. К колесу его коляски подкатилась вещица, которая смогла всколыхнуть в душе старые чувства, что держали его на плаву, хоть и едва не сгубили в итоге.       – Это же… – Лука не без труда нагнулся и подцепил находку дрожащими пальцами. – Ты сохранила его?       Теперь и Маринетт, отбросившая ключи в сторону, неотрывно смотрела на потускневшее от времени тоненькое скромное кольцо – невидимую ниточку, что связывала её с Лукой всё это время. Невидимую, но, как выяснилось, до невозможности крепкую. Слёзы сами собой навернулись на глаза и тут же крупными каплями побежали по щекам, обжигая лицо.        – Оно… – Маринетт смахнула капли, но в тот же миг появились новые, и она бросила бессмысленную затею, – помогало мне помнить, кто я…       Лука от слов плачущей Маринетт ощутил отчаянное желание жить: не привычно коситься на подоконник, остановившись у очередного кажущегося непреодолимым рубежа, а хвататься за жизнь руками и зубами, цепляться, держаться из последних сил. Бежать вперёд, падать, но ползти, сдирая кожу в кровь, лишь бы не останавливаться, карабкаться высоко в гору, к свету, к счастью... к ней. Он был уверен, кольцо уже давно кануло в небытие, как и воспоминания Маринетт о той крайне неудачной попытке предложить руку и сердце, но оказалось, что и она позволила себе оглядываться назад. Украшение не всплыло случайно, нет, оно всюду сопровождало её, ведь не могло же оно просто затеряться в сумочке среди девичьих штучек. Да за десяток лет, должно быть, сменилась тысяча таких сумок.        Сил держаться на ногах у Маринетт не осталось. Она шумно рухнула на диван и спрятала лицо в ладонях. Плакала – Лука это точно видел по подрагивающим плечам. И каждый новый всхлип поразительным образом не резал по сердцу, а наоборот собирал кусочки и склеивал, ставил заплатки на душевные раны, разгонял тьму, от которой он так чертовски устал.        Лука подъехал ближе. Он не говорил ни слова, не прикасался к Маринетт, позволяя ей выплакать всё, что не выплакано прежде, и лишь когда она совсем затихла, перехватил её мокрые от слёз ладони.       – Я уже, наверное, ни о чём не имею права тебя просить… Но хочу, чтобы ты кое-что знала. Даже когда вслух я отталкивал тебя, в мыслях умолял остаться. Предложить мне тебе теперь нечего… Разве что душу вконец пропащего человека, который чудом отыскал свет. Но… будь рядом. Будь со мной. Будешь... моей?       Мутная пелена до сих пор искажала очертания. Маринетт почти ничего не видела перед собой, но чувствовала руки Луки, надевавшие на её пустой безымянный палец кольцо, и совсем не удивилась, что размер подошёл идеально. Слишком много раз, утешая в юности, он брал её за руку, поэтому ошибиться попросту не мог. А она никак не могла сглотнуть комок, чтобы заговорить. Ей многое хотелось бы сейчас сказать: как она жалела, что упустила все возможные шансы, как слепо верила давно потерявшим смысл убеждениям, как жила годами, не умея отличать любовь от привязанности и благодарности, как отчаянно хотела бы научиться отматывать время назад, чтобы снова оказаться на перроне за пять минут до отправления поезда и сказать...       – Да...       Губы шевельнулись. Маринетт закивала, часто и мелко, словно боялась, что одного движения головой для подтверждения согласия будет мало, но говорить не могла толком, потому что уже растратила все силы на слёзы.       Лука в лишних словах не нуждался и сам предпочёл молчать – не придумал лучшего способа выразить свои чувства, чем потянуться к ней губами. Он бережно собрал последние капельки слёз со скул, потом нежно коснулся лба, выражая, как бы глупо в их положении это не выглядело, готовность оберегать, и лишь после спустился к уголку рта. Маринетт подалась вперёд и позволила случиться их первому поцелую без единого намёка на страдания и боль. Он был медленным и тягучим, возрождающим огонь в уже дотлевших душах, наполняющим жизни новыми смыслами и предельно ясно дающим понять – с сегодняшнего дня всё будет иначе. Должно быть иначе.       – Лука… – Маринетт нехотя оторвалась от его губ и зашептала сквозь сбитое дыхание. – Знал бы ты, как я не хочу уезжать…        – Знала бы ты, как я хочу поскорее увидеть тебя вновь…       И снова прерывистые слова сменились нежностью, что объясняла порывы душ куда лучше. Лука целовал Маринетт снова и снова. Он с неподдельной радостью забывался в ответной ласке, ведь пока он находился в плену её губ, можно было не думать о том, каково это – всю оставшуюся жизнь провести прикованным к инвалидному креслу. Он мог не думать о вчера или завтра, мог растворяться в этом чарующем мгновении, зная, что способен дать ей кое-что крайне ценное – чувства, стоящие гораздо выше низменных удовольствий. Каждый его жест, каждое касание было пропитано большим нежели просто страсть и желание единения. Он исследовал тонкую кожу шеи губами, скользил всё ниже к вырезу футболки, задевал ткань, пытался опуститься ещё ниже и каждым таким действием боготворил Маринетт, что трепетала в его руках.       Она горела. Поддавалась уже отнюдь не осторожным, а напористым ласкам и жаждала на них ответить. Мужские пальцы тянулись к краю её футболки, чтобы сбросить ненужную преграду, но она не сразу позволила себя обнажить. Их взгляды пересеклись, и стало ясно, что Лука снова готов потратить все силы ради её удовольствия, совершенно не думая о себе, но искры в лазури его глаз подсказали Маринетт сломать к чертям правила, и первой вещью, брошенной на пол оказалась мужская майка. Она прильнула к ключицам, жадно целуя каждый сантиметр кожи. Одна её рука блуждала по спине, другая – тянулась вверх и зарывалась в волосы. Тело било током, и невозможно было не заметить, как она содрогалась от мучившего её желания.       – Что ты делаешь? – Лука подгадал момент, когда Маринетт, растрёпанная и раскрасневшаяся, на миг отстранилась от него. – Ты же... знаешь, что... – он с трудом выравнивал дыхание, – что всё напрасно?       – Тебе приятно? – она оставила ещё парочку поцелуев на его груди и подняла взгляд вверх.       Приятно? Лука призадумался, чтобы охарактеризовать ощущения. Кожа без хаотично рассыпающихся по ней поцелуев стремительно остывала, и ему хотелось ещё. Хотелось, чтобы эти ласки никогда не заканчивались. Это был разбег комет где-то в неведомых космических далях. Вспышки в горящей плазме солнца. Проникновенно, сладко, ярко и на разрыв.       – Да... – шепнул Лука, тонущий в синеве любимых глаз.       – Значит, ничего не напрасно.       Маринетт снова принялась его целовать. Сегодня ей выпала честь вести. Она не чувствовала, что бросалась в заведомо проигранный бой с судьбой, которая лишила Луку возможности стоять на ногах и ощущать её тепло всем телом. Нет. Она вообще бросила воевать и просто дарила ему себя с такой всеобъемлющей самоотдачей, словно напрочь забыла о травме. Она гладила его спину и спускалась к бёдрам, она порхала губами по груди и животу, а следом спускалась к паху, только лишь потому что так хотела её душа. Ей был дорог и был нужен весь Лука, а не та часть, что отзывалась на прикосновения. Она... хотела любить его целиком и делала это, полностью отключив разум и оставив все условности где-то за пределами их крошечного мира.       В её голове не осталось ни единого намёка на мысли. Их выбил протяжный стон Луки, что сорвался с его губ, стоило ей избавиться от футболки и прильнуть к нему обнажённой грудью. Совсем себя не контролируя, Маринетт поднялась выше, поцеловала висок, прошлась вдоль хрящика уха и легонько прикусила мочку. Её ногти в этот миг впились в кожу плеча, вызывая новый звук, уже похожий на рык. Этот самый рык и вёл её дальше.       Она водила напряжённым кончиком языка по шее, чувствуя как следом зарождаются крупные мурашки. Она царапала спину и явственно ощущала, что Лука прижимается к ней всё ближе, буквально впечатываясь в её горящее тело. А следом, когда ей вздумалось втянуть губами кожу во впадинке между ключиц и оставить там след своего безумства, он не только простонал, но и содрогнулся. Вытянулся струной его торс, напряглись руки, на лице застыло выражение, которого прежде Маринетт не доводилось видеть. Это было изнеможение, пронизанное сладкой истомой. Лука шумно дышал, смотрел куда-то сквозь пространство и рефлекторно, словно не отдавал себе отчёта в действиях, водил кончиками пальцев вдоль её позвоночника. Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя.       – Что это было? – Маринетт погладила щетину, пока он изо всех сил пытался унять дрожь.       – Я... – Лука точно задохнулся новым глотком раскалённого воздуха. – Я понятия не имею... Но мне... мне...       Было неимоверно трудно выразить всю гамму ощущений словами. Он был одновременно опустошён и наполнен, чувствовал и живую кровь, бурлящую в жилах, и какую-то нереальную невесомость, жаждал и дальше дарить ласку и получать её, но... веки слипались. Сонное марево и разливающийся по телу мёд не оставляли ни единого шанса. Хотелось... спокойствия, тишины и, непременно, рук Маринетт на груди.       Вечер тихой поступью пробирался по парижским улицам, зажигая в окнах приветливые огоньки, но Маринетт и Лука накануне расставания предпочли темноту. Они устроились в уютном коконе одеяла и не желали отпускать друг друга в холодную пустоту до самого рассвета. Мужские ладони скользили по плечам, впервые не окуная в горечь от совершённых ошибок, а вселяя уверенность. Маринетт уже почти провалилась в сон, когда услышала тихий шёпот.       – Я не хочу ходить. Я… справлюсь и так. Лишь бы ты была со мной. Если бы мне пришлось выбирать между здоровыми ногами и тобой, я бы выбрал тебя.       – Я буду рядом, – прошептала Маринетт в ответ. – Всегда.       Она засыпала с одной единственной мыслью – что обязана воплотить все свои громкие обещания в истину, пусть даже если ей придётся сделать невозможное. Ради Луки.