Глава 2

После тяжёлой встречи с братом Виктор долго не мог уснуть. Он беспокойно переворачивался с одного бока на другой, жмурился, менял положение тела — всё бестолку. Хлопковая простынь то становилась невыносимо колючей, то обжигала вспотевшее тело, то от бесконечного ёрзания сминалась, и складки её ощущались остро, как мелкий гравий посреди дороги. Одеяло Виктор раздражённо скидывал на пол от накатившей жары, но спустя некоторое время его пробирала дрожь, и он искал покрывало где-то на полу на ощупь в кромешной тьме. И так раз за разом, пока вдруг Виктор не услышал отдалённый, но раскатистый удар грома. Он открыл глаза и принялся всматриваться в непроглядный мрак, щуря глаза: не было ни кровати, ни его тесной комнаты. В лицо ударил порыв ледяного ветра, и Виктор начал догадываться, что уснуть всё-таки удалось. Это был сон, и он снова глядел на свой старый дом, стоя у деревянной калитки, где провёл всё детство и юношество, где им с Августом довелось встретиться летом сорок четвёртого. Подняв голову к плотно затянутому чёрными тучами небу, он наблюдал, как сверкает далёкая молния со стороны густого леса. С каждым раскатом она становилась всё ближе и ближе, однако Виктор не хотел убегать в поисках укрытия, смиренно разглядывая бушующую природу вокруг. Здесь его дом, и бежать смысла не было. Порывы шквалистого ветра раскачивали плакучую иву, стоявшую слегка поодаль от террасы, которая всеми силами ему сопротивлялась в неравной схватке. Редкие капли стекали по её тонким и удлинённым листьям, и они дрожали и шуршали, напоминая горестный плач. С каждым порывом она гнулась всё сильнее, и Виктор с замиранием сердца наблюдал за их «борьбой». Вдруг из земли стали виднеться корни, удерживая иву, словно тоненькие ниточки, но ветер был сильнее. В прошлые разы, когда Виктору доводилось вновь оказываться здесь, в своих непрекращающихся сновидениях, он подмечал, какой нетронутой оставалась природа вокруг, как в детстве. Дом семьи Тарасовых выглядел живым, и оттуда доносился запах свежеиспечённых булочек. В своих снах он видел его таким, каким он ему и запомнился. Но сегодня... Сегодня это был другой дом — обветшалый, безжизненный, с помутнёнными окнами, а привычный аромат маминой стряпни сменился на запах сырости и плесени. По возвращении с войны Виктор постарался восстановить всё в первозданном виде: отстроил новый дом на месте старого, ухаживал за ивой и живущими на ней птицами, даже конюшню привёл в порядок, несмотря на отсутствие лошадей — в память о далёком и неповторимом детстве. А теперь на его глазах любимая сердцу ива, у которой они с братом любили играть, вот-вот упадёт, а дом рушится под гнётом беспощадного урагана. Моросящие капли становились всё тяжелее, превращаясь в настоящий ливень. Виктор вглядывался в темноту леса позади себя и вслушивался в уже близкие раскаты грома, морщась от стекающих по лицу дождевых капель и сливаясь с окружающим миром воедино. Оглушающий гром, окутавший, кажется, весь Салехард, напоминал далёкие взрывы снарядов, под которые когда-то Виктор просыпался, жил и засыпал. На второй год войны они ничуть не пугали его, ведь куда страшнее была тишина. Она не обещала ничего хорошего, и каждый солдат понимал, что за тишиной последует череда новых взрывов, и на поле боя засмердит неминуемой смертью. Виктор начал беспокойно оглядываться вокруг в поисках брата — он непременно был здесь, как и в других снах, пускай он значительно отличался от предыдущих необъяснимой тревогой и давящим чувством страха перед неизбежным. Август тенью преследовал Виктора в его сновидениях, так что не было никакого сомнения, что он тоже тут. Вновь повернувшись в сторону дома, Виктор тотчас вздрогнул: неподалёку от него появился высокий и худощавый силуэт, точно напоминающий человека. Он обнимал своё тело руками, сжимаясь и сильно дрожа, явно замерзая от пронизывающего ветра вперемешку с обжигающим кожу ливнем. Виктор слегка прищурился, стараясь разглядеть силуэт лучше. Он всматривался в черты его лица под лучами лунного света, слабо пробивающихся из-за чёрных туч, в спадающие на лоб пряди волос, и глаза Виктора тут же расширились от внезапного осознания — перед ним был Август. Перепачканная в крови и грязи рваная немецкая форма висела на исхудалом теле Августа, как балахон, а на груди его не было ни одной медали. Виктор молча разглядывал брата во мраке ночи, жмурясь от попадающих в глаза тяжёлых дождевых капель. Тот образ, который на протяжении долгих лет Виктор видел во снах, внезапно переменился. Теперь вместо горделивого и заносчивого Августа перед ним представал испуганный и несчастный, перепачканный в чужой, а может, и собственной крови брат. Он с немым сожалением глядел на Виктора в ответ, а губы его заметно подрагивали, словно он пытался что-то сказать. Виктор не решался заговорить первым, однако ощущал, как неуёмно щемит шрам за рёбрами. Громкая мысль: «Это же мой брат!» внезапно затмевалась не менее громкой мыслью: «Он предатель!». Он желал сбежать оттуда, но тело онемело, не поддаваясь Виктору, а единственная нога налилась свинцом. Проснуться, как назло, не выходило. Оставалось глядеть на Августа, который жалостливо дрожал с каждым разом всё сильнее. Шрам, который за столько лет должен быть затянуться и лишь мимолётно напоминать о прошлом, неистово болел и тянул глубоко в груди при каждом вдохе. Столько лет Виктор учился жить со своей болью, и порой ему думалось, что он начал справляться с ней, пока в его жизни снова не появился Август. И усилившиеся приступы, пускай даже во снах, контролировать стало значительно тяжелее. Гнетущему молчанию не было ни конца ни края, и Виктору начинало казаться, что эта немая сцена может затянуться надолго. Никто из них не решался заговорить первым, словно выжидая слов друг от друга. Август так и стоял поодаль, обнимая своё тело, пока Виктор рассматривал его, опираясь на костыль. Он обернулся на иву, которая уже лежала на земле с вырванными корнями, а ветер тормошил её тонкие листья, распластавшиеся по траве. — Витя, пожалуйста, — вдруг заговорил Август. Его громкий голос сливался с гудящим ливнем, разносясь эхом по округе, — нам нужно поговорить. Выслушай меня, Витя, прошу тебя! Я всё потерял. Я всех потерял... Следом за его словами раздался оглушающий раскат грома прямо над их головами, отчего Виктор резко наклонил голову, закрыл лицо локтём и содрогнулся. Когда он убрал руку и огляделся, Августа уже не было, словно он растворился в непрекращающемся дожде и вихре. Он исчез так же быстро, как и зимой сорок первого, после сильного взрыва от снаряда, оставив Виктора наедине со своим горем и губительными мыслями. Виктор резко распахнул глаза и вскочил, сев на край кровати. Нервно оглядываясь по сторонам, он принялся рассматривать свою комнату, освещённую лучами майского солнца. Он закрыл лицо вспотевшими ладонями. Снова кошмар. Снова Август. Всё, от чего так старательно бегал Виктор, было в его голове. Притянув к себе костыль, он опёрся на него и поспешно подошёл к широко распахнутому окну: ива неизменно стояла на том же месте, а вокруг неё кружило семейство скворцов. Трава была слегка влажной от утренней росы, и кругом стояла невыносимая жара, несвойственная Салехарду. Не было ни единого намёка на прошедший ливень. Виктор облегчённо выдохнул и положил руки на деревянный подоконник. Он сонно посмотрел на отрывной календарь, висевший рядом с оконной рамой, рассматривая его пожелтевшие от солнца листы с крупной датой четвёртого апреля на полстраницы. На верхнем листочке располагался агитплакат с большой красной рукой, вцепившейся в чёрную когтистую лапу: «Будь бдительным!». Виктор снова опустил взгляд на дату и попытался вспомнить, почему он перестал отрывать листы с календаря. Просто запамятовал, а затем нашёл бессмысленным вести счёт дней, похожих один на другой? Виктор страдал рассеянностью, и частенько списывал это на контузию, полученную ещё в самом начале войны. Так он мог подолгу искать очки, находившиеся у него на голове, или несколько раз поливать одни и те же цветы у дома. И оторвать лист из календаря он также мог забыть. Или посчитать ненужным. Виктор уже не помнит. Он повернулся к окну и принялся рассматривать пробудившуюся природу вокруг. Виктор вслушивался в своё рваное дыхание и лихорадочное биение сердца, тихо постукивая пальцами по подоконнику. Они так и не успели поговорить. Опять. Судьба резким хватом разделяла братьев, когда им был необходим разговор, которому всё-таки рано или поздно суждено случиться. Виктор обдумывал каждое слово, произнесённое Августом, и перематывал этот момент в собственных мыслях, как старую киноплёнку. Раз за разом, снова и снова... — Я всё потерял, — шептал он себе под нос, — я всех потерял... Виктор был несколько удивлён образу, представшему перед ним, и не мог понять, где есть истина. То ли в образе, который ему запомнился, то ли в образе, который ему приснился. Виктор прежде не видел брата в таком подавленном состоянии, и ему порой казалось, будто Август не способен что-либо чувствовать. Он забывал, что его брат — человек. Август не демонстрировал страха, не демонстрировал грусти. Спокойствие сменялось агрессией, и наоборот. Он тщательно скрывал истинные эмоции под толстым слоем льда, которым он долгие годы обрастал. И вдруг этот лёд оттаял прямо на глазах Виктора, обнажая всю прогнившую подноготную брата. В слабости никогда не было ничего постыдного, даже самый отважный храбрец иногда страшится или печалится, однако Август думал иначе. Ему нравилось считать своё хладнокровие силой и особенностью, приобретённое, правда, не по собственной воле. И Виктор, глядя на него, никогда не скрывал своего восхищения. До тех пор, пока не началась война. Она своей жёсткой рукой сорвала маску с лица Августа, заставляя брата идти на брата. Ни ночной кошмар, ни вчерашняя встреча не давали покоя Виктору, заставляя обдумывать всё по несколько раз и прогоняя мысли одну за другой. Всё так внезапно навалилось на его плечи. Он долгие годы страдал и скучал по брату, бредя далёкими воспоминаниями, стараясь самостоятельно разобраться в причинах случившегося. Однако Август вновь появился в его жизни, и он, как никто другой, лучше знает, что творится у него на душе. И не выслушать его будет ошибкой. Виктор не спешил думать о прощении или, наоборот, о предоставлении Августа суду, поскольку он жаждал услышать всю историю целиком от начала и до конца. Он хотел понять, в какой момент его брат стал другим, когда он решился бросить Родину в столь тяжёлый момент, и, самое главное, отречься от семьи в пользу мнимой и чуждой идеологии. Ради чего это всё? Неужели оно действительно того стоило? Самое тяжёлое — врать людям. Виктор вспоминал, что по возвращению домой, на многочисленные вопросы старых знакомых и соседей отвечал, как героически погиб его брат, в то время как Август стоял у него перед глазами в немецкой форме. Соседи, знавшие Августа с самого его детства, не скрывали своей скорби, искренне сочувствуя Виктору. Местные женщины, также близко знакомые с семьёй Тарасовых, горько рыдали, приговаривая: «бедный мальчик, таким хорошим был, упокой Господь его душу! Как же ты без брата-то...». Виктор рыдал вместе с ними, и даже громче. В такие моменты он думал, что Августу действительно стоило погибнуть. В письмах с матерью, Любовью Николаевной, которая умерла незадолго до окончания войны, они неоднократно упоминали Августа. И пока Виктор горевал по погибшему брату, Любовь Николаевна никогда не писала про старшего сына в прошедшем времени. Она отрицала смерть Августа, и не потому, что это был её любимый ребёнок. Материнское сердце чувствовало неладное. А оно, как правило, никогда не ошибается. Спустя несколько лет Виктор, конечно, понял, что мама оказалась права. Но догадывалась ли она, что помимо того, что Август на самом деле жив, он решился на страшный и подлый поступок — для Виктора осталось мучительной загадкой. Ему хотя бы не пришлось врать и маме, глядя в её наполненные тоской и любовью глаза. Через полчаса после пробуждения, Виктор уже шагал по кривым и узким тропинкам, лежавшим через бескрайние ржаные поля. Он постоянно ходил здесь. Если у леса повернуть налево и пройти несколько километров, то можно дойти до большого сельского кладбища, где Виктор был частым гостем. Он ухаживал за могилой матери, избавляясь от бесконечных сорняков, и заодно любезно очищал соседние захоронения. Ведь всякий раз, когда Виктор навещал маму, он подмечал, какими заброшенными выглядели могилы по соседству. По всей видимости, просто некому было ухаживать. Тогда-то он и решился помогать, надеясь, что когда придёт и его черёд, кто-то из неравнодушных местных будет заботливо очищать от сорняков и мусора его новый дом. Но сегодня Виктор повернул направо. Путь до храма лежал неблизкий. Идти с костылём по кочкам и рыхлой дороге оказалось не так-то просто. Солнце нещадно напекало голову, а капельки пота скапливались на лбу. Но Виктор шёл, невзирая на препятствия. Шёл по старой памяти, а мысли его были туманны. С каждым шагом, приближающим его к храму, он ощущал неприятную тяжесть в груди. Разговор обязан состояться, хотя бы ради того, чтобы внести ясность, которой так не хватало все двадцать лет. Виктор надеялся, что это поможет ему избавиться от преследующих его долгие годы кошмаров и наконец-то спать спокойно. Вдали, за невысокими холмами, вдруг стали виднеться два деревянных купола с установленными на них крестами. Виктор на мгновение остановился посреди поля, и тень сомнения упала на него тяжким грузом. Внутри промелькнула мысль, что ещё не поздно развернуться и уйти, однако Виктор помотал головой в ответ на свои сомнения, приводя себя в чувства: «Ни шагу назад». Стиснув зубы, на глубоком выдохе он возобновил шаг, не сводя задумчивый взгляд с храма. Всего несколько сотен метров отделяли его от долгожданного разговора. Однако, тем не менее, Виктор всё же нервничал, заметно волновался, и сердце его ощутимо колотилось за рёбрами. Издали Виктор смог разглядеть людей, снующих вокруг храма и погружённых в свои дела. Голоса, тихим эхом доносившиеся до него, сливались во что-то единое и плохо разборчивое. Он щурился, стараясь поймать прытким взглядом Августа, но зрение, упавшее с возрастом, давало о себе знать. Наконец вступив на территорию храма, он поднял взгляд на недостроенное, а точнее, полуразваленное здание: две деревянные башни, соединённые между собой крыльцом, слегка накренились. В каких-то местах значимыми частями отсутствовали брусья, а где-то Виктор даже смог разглядеть следы от пуль — звенящее и пугающее эхо войны. Виктор, к сожалению, смутно помнил отца и то, чем он занимался. Виктор, в силу своего возраста, не так глубоко интересовался религией, в отличие от Августа, который желал пойти по его стопам: читал молитвы, усердно изучал Библию и другие священные тексты, а также неизменно посещал богослужения каждое воскресенье. До тех пор, пока отца не стало... Август долгие годы шёл к отречению от Бога. Несмотря на страх быть забитым в лагерях, он продолжал носить крест на своей шее, молиться вдали от людских глаз и верить, но с каждым годом вера слабела, пока и вовсе не угасла, подобно тлеющей свече. Август постепенно увядал на глазах Виктора, теряя некогда приобретённый смысл жизни. Разговоры младшего брата об отце и о Боге становились ему невыносимы, заставляя выходить из себя. И, однажды, изнеможенный тяжёлым боем, он цепким хватом сорвал с себя крест и швырнул его далеко в заснеженные поля, пока Виктор, опечаленный и обессиленный перед обстоятельствами, сжимал свой в руке. Он мог лишь догадываться, какая война творилась в сердце Августа. Спустя несколько лет, после потери дорогой сердцу подруги и, как думалось Виктору, ещё гибели брата, он также избавился от своего креста. Окутавшее вдруг одиночество служило едким напоминанием, что Бог его оставил. Погруженный в собственные воспоминания, Виктор не заметил, как простоял в калитке на проходе некоторое время. Вокруг ходили сплочённые работой простые мужики, совсем не обращая внимание на прибывшего незнакомца. Кто-то усердно пилил ранее срубленные деревья, сваленные в высокую кучу подле храма, кто-то перетаскивал брёвна в уже другую, менее крупную кучу, а кто-то, вооружившись пилой, подгонял эти самые брёвна под сруб и одну за одной укладывал на землю. Из разных уголков двора слышались то оживлённые разговоры, то визг пилы и прочих инструментов — работа по восстановлению храма, который столько лет пустовал и загнивал посреди безбрежных полей на пологом холме, кипела во всю. Виктор улыбнулся, щуря глаза от солнца. Так давно он не ощущал себя частью чего-то целого, чего-то единого. Из-за потери ноги он долго считал себя беспомощным и даже бесполезным для общества. Любой физический труд, особенно в первые годы после демобилизации, становился невыносимым и болезненным испытанием. Культя заживала плохо, а от деревянного протеза Виктор напрочь отказался ещё в госпитале, ссылаясь на острую боль от постоянного трения кости с культиприёмником. Отстроить новый дом стало единственной и недосягаемой мечтой. Первое время он всё делал сам, однако процесс затягивался на долгие месяцы, а зима была как никогда близка. Если осенью Виктор ещё мог как-то ютиться в сырой клети, укутываясь старым и дырявым ватником, то с наступлением холодов это не представлялось возможным. Он никогда не просил о помощи, хотя прекрасно понимал, насколько плохи его дела, и что вместо прогресса – сплошной регресс. Тогда-то неравнодушные соседи сами вызвались помочь, и совместными усилиями они возвели дом до наступления суровой заполярной зимы. Оглядываясь по сторонам и всматриваясь в уставшие лица мужчин, Виктор пытался найти среди них и Августа. Он прошёл дальше по песочной тропинке к храму, однако брата нигде не было видно. Виктор прикусил щёку. Чем дольше он искал Августа среди толпы, тем чаще билось его сердце от волнения, словно подсказывая тихим, еле слышимым голосом: «Он рядом». Оживлённые звуки стройки сливались с утренним и мелодичным пением жёлтопузых синичек, кружащих над храмом в радостном танце. Некоторые из них сидели прямо наверху, на балке под куполом, будто контролируя интенсивную работу. А их подбадривающая трель звучала как звонкие команды: «Вира, вира!». Виктор неспешно подошёл к паперти, рассматривая хлипкие на вид ступени, прогнившие и местами провалившиеся. Он аккуратно надавил на отсыревшую деревяшку костылём, отчего та моментально и протяжно заскрипела. Конструкция выглядела ненадёжно. Устремив взгляд на открытую дверь и в непроглядную тьму за ней, он глубоко выдохнул и прислушался. Там, судя по слабо доносящимся звукам, тоже шла оживлённая работа. Виктор не решался зайти, боясь рухнуть с паперти, как вдруг в дверном проёме появился невысокий седовласый мужчина, прижимающий к себе охапку дров. Он, явно уставший и погруженный в свои мысли, сперва не заметил Виктора, но внезапно опомнился и громко охнул. — Здравствуйте, — Виктор отшагнул в сторону, уступая ему дорогу. — Я ищу одного человека и, может, вы с ним знакомы... — Какого именно? Нас тут полсотни, — на его лице засияла наполовину беззубая улыбка. — Не утруждайся, Володь, — из кромешной тьмы на узкие плечи мужчины легли тяжёлые руки, а вслед за ними появился Август, и его веснушчатое лицо озарили тёплые, даже горячие, солнечные лучи, — это ко мне. — А-а, — ещё шире улыбнулся Володя, хитро прищурив взгляд светло-карих глаз. — Ну, Андрюх, тогда я пошёл. Володя неуклюже, обнимая наспех собранную вязанку дров, спрыгнул на землю и легонько пошатнулся. На несколько мгновений остановив тот же хитрый прищур на лице Виктора, он хмыкнул себе под нос и, переваливаясь с ноги на ногу, направился к товарищам. Август зажмурил один глаз, щурясь от солнца. Он лениво потянул руки вверх, сведённые от трудоёмкой работы, а затем оправил коричневую рубашку с коротким рукавом обратно за кожаный ремень, который удерживал его прямые брюки. На лице Августа появилась краткая, еле улавливаемая улыбка. Он даже не посмотрел на брата, вместо этого всматриваясь в далёкие горизонты и на увлечённых работой товарищей, и абсолютно не подавал виду, заставляя Виктора тонуть в собственных догадках: то ли он был рад его приходу, то ли совершенно не удивлён. Несмотря на долгие годы позади, Август по-прежнему оставался аскетичным. Виктор вопросительно глядел на него, и на лице его застыло бесстрастное выражение. Август спрыгнул с паперти, перепрыгивая утлые ступени, и прошёл вперёд, обходя Виктора. Сделав ещё несколько шагов, он в полуобороте посмотрел на брата и кивнул ему в сторону калитки: — Пойдём за забор, здесь слишком шумно. Август широкими шагами направлялся к выходу со двора, засунув руки в карманы брюк, а Виктор молчаливо следовал за ним, с трудом успевая переставлять костыль. Он недоумённо глядел Августу в спину: «Куда он так бежит?», пока тот насвистывал себе под нос задорную и ритмичную мелодию, заставляя Виктора ещё больше хмуриться. Август, на фоне сгорающего от томительного ожидания брата, выглядел таким безмятежно спокойным. Косой забор остался позади, но он не думал сбавлять шаг, всё дальше и дальше отдаляясь от храма и, по всей видимости, от назойливых глаз и лишних ушей. Виктор оглядывался по сторонам: на пшеничные поля, ещё не тронутые рабочими сельскохозяйственными машинами, и на лес, растущий вдалеке вытянутой густой линией. Эти места были ему хорошо знакомы. Немного дальше располагалась Обь, где в детстве, на её песчаных берегах, братья любили проводить время. Виктор вдруг вспомнил, как его, ещё совсем маленького, туда впервые привёл Август, крепко держа за руку. Он показывал младшему брату своё излюбленное место для рыбалки и обещал научить ловить здоровенных осетров, да так, что самый заядлый рыбак обзавидуется. Они и потом приходили туда, уже в более осознанном возрасте, где Август в тайне от отца учил Виктора делать рогатку из веток орешника. И Виктору наказал, чтобы тот помалкивал, и оставил это их секретом. Он, конечно же, обещание сдержал, но мама всё равно нашла его самодельную рогатку, припрятанную в вещах на печке... Август действительно вёл Виктора к реке знакомыми им маршрутами. Спустя некоторое время на горизонте наконец-то показалась величавая Обь, и Август заметно сбавил шаг. Он сел на ещё мокрую от росы траву в тенёк под высокой ивой, совсем не беспокоясь о том, что его бежевые брюки могут попачкаться. Виктор аккуратно присел на окатанный валун поодаль, придерживая костыль, и выжидающе уставился на брата. — Сколько мы уже работаем, я всегда ухожу сюда покурить, ну, или просто отдохнуть в тишине, — Август скрестил ноги в лодыжках и вытащил из кармана потёртный кожаный портсигар, рассматривая её в грязных от смолы руках. Он не глядел на брата, но точно знал, что тот сидит прямо за ним и недоверчиво сверлит взглядом его спину. — Это наше место, помнишь? Виктор молча коротко кивнул и посмотрел вперёд, на спокойную и глубокую Обь. Её тихие, практически незаметные волны, ласкали песочный берег. Воды были настолько чистыми и прозрачными, что под лучами солнца на поверхности реки поблёскивала рыбья чешуя. От Оби веяло приятной прохладой, заманивая прямиком в водяную гладь. Могущественные лиственницы да пихты, стоящие вдоль длинного и извилистого берега, будто всматривались в своё отражение. На той стороне виднелось густое мелколесье, а некоторые его деревья росли совсем рядом, практически у самой воды. Неловкую тишину внезапно разорвали закричавшие вдали стерхи, и крик их, эхом доносящийся до берега, явственно напоминал клаксон. — Я тебя внимательно слушаю, Андрей, — произнёс Виктор на выдохе и скрестил руки на груди, намеренно сделав акцент на имени. — Ты можешь называть меня моим настоящим именем, — Август выпустил серый дым через нос, всё так же глядя куда угодно, но не на брата. — И давно ты Андрей? — Достаточно. — Что ж, Андрей... — Прекрати повторять это имя как мантру, — Август наконец-то обернулся на Виктора, сжимая папиросу в зубах, а брови его огорчённо нахмурились. — Я думал, ты сюда поговорить пришёл. — Именно, для этого я здесь. Я слушаю. Говори. — Вить, на самом деле, я так рад... — Говори, — требовательно повторил тот, раздражённо поджимая губы. Виктор содрогнулся и ощутил знакомое покалывание за рёбрами. Рядом с Августом шрам ныл изо всех сил, и ему вдруг захотелось проломить грудную клетку кулаком, но вместо этого Виктор прижал руку к груди, успокаивая неугомонную боль. Август глубоко затянулся папиросой, после чего вдавил бычок в траву рядом с ботинком, а на лице его промелькнула печальная ухмылка. Он знал, что Виктор на протяжении многих лет живёт с болезненной обидой на него, и сейчас он здесь не потому, что соскучился. Он желал получить ответы на вопросы, мучащие его более двадцати лет. На лице Августа отчётливо читались сожаление и даже раскаяние, пускай он усердно пытался скрыть их за неловкими улыбками, а ведь ещё вчера Виктору казалось, словно тот ни о чём не жалеет. Он, по воспоминаниям младшего брата, вообще никогда ни о чём не жалел, постоянно находя себе оправдания. Например, своей беспричинной злости или незаслуженному подзатыльнику, и предательству с лёгкостью мог найти. Вот только Виктор точно знал: вероломным поступкам и предательству Родины нет никаких оправданий. Его померкшие с возрастом глаза, переполненные горем и несчастьем, которые Август так старательно прятал от младшего брата, говорили сами за себя. И Виктор, как никто другой, ощущал нутром его душевные терзания. А необъяснимая жалость к Августу, которой он всеми силами противился, сбивала его с толку и путала. — Я долго думал, с чего мне стоит начать. И даже репетировал речь, — он усмехнулся в ответ на свои слова, осознавая, насколько это на него не похоже. — Понимаю, что у тебя много вопросов, но позволь мне рассказать всё самому, с самого начала. — А Назаров? Что с ним стало? Виктор заметил, как моментально помрачнело лицо Августа, и даже робкая улыбка, выдавленная через силу, тут же исчезла. Он стыдливо отвернулся в сторону реки и понуро опустил голову, закрыв глаза ладонью. Виктор вопросительно вскинул бровь, тревожно прокручивая в голове все возможные исходы судьбы их сослуживца, ведь в тот роковой день зимой сорок первого они пропали вдвоём. — Да, Назаров... — Август вынул из портсигара ещё одну папиросу. — С него я, пожалуй, и начну. Надеюсь, у тебя много времени, поскольку история будет длинной.