***

7 января 1933 года   Зимняя ночь лежала на деревне пушистым одеялом. В окнах маленького деревянного дома мерцали отблески свечей, а в печи потрескивали дрова, согревая скромное жилище семьи Тарасовых.    В уголке комнаты, на маленькой полочке, стояла икона, перед которой мать совсем недавно затушила лампаду после вечерней молитвы. Она, поправляя платок, оглядела своих сыновей: Август и Виктор сидели за столом, заворожённо наблюдая за тем, как отец готовился к рождественскому ужину.    На столе лежали узелки с сушёными грибами, ягодами, а по центру стояла плошка с ароматной кутьёй. Всё было просто, но празднично. В тот вечер они ели медленно, смакуя каждую крохотную радость.    — Помните, пост ещё не окончен, — с ноткой строгости говорил отец, перелистывая Псалтырь, — но в этот вечер мы благодарим Бога за свет Христов, который приходит в мир.   Август помогал матери разливать взвар из сушёных яблок и груш по кружкам, а Виктор разглядывал крест на шее отца. Огоньки свечей, горевших в самодельных подсвечниках, мягко освещали суровые черты священника — в его взгляде было не только тепло, но и неуловимая суровость.    — Расскажи ещё, батюшка, — попросил Август, — о том, как в Вифлееме родился Христос.    Отец опёрся руками на стол, его голос звучал глубоко и спокойно:    — Не в богатом доме, не в царских покоях, а в хлеву, среди пастухов и животных, Господь явился миру в яслях на соломе…   В доме пахло дымом, сладкой кашей и морозным воздухом, что проникал через узоры на окнах. В ту ночь не было шума или громких речей — лишь тихая радость, переплетённая с молитвой. Для семьи Тарасовых это была возможность собраться вместе, поговорить о мире и вере, несмотря на тяжёлые времена, что медленно надвигались на всю страну.    

***

    31 декабря 1941 года   Август поднял взгляд к небу.   В тот день солнце светило ярче обычного, а большие, пушистые сугробы блестели под его лучами. Морозный воздух неприятно щекотал нос.   Его взгляд приковало к величественным елям в белоснежных шубах, окруживших поляну и вздымающихся над головами солдат. Нетронутая войной природа откликалась в его сердце, напоминая далёкое, безвозвратное детство. Когда он, маленький и одетый на скорую руку, стоял у калитки ранним зимним утром, то видел ту же картину: бескрайние белые леса и поля, покатые холмы. Большой папин тулуп с меховым воротом норовил спасть с его детского тела, но Август, завороженный красотой природы, неподвижно наблюдал, как просыпается мир вокруг.   Теперь он, укутываясь немецкой шинелью, сидел на обветренном, заледенелом бревне у костра вдалеке от сослуживцев, стараясь скорее согреться и вспоминая, какой же тёплый был у отца тулуп.   Август, сидя с запрокинутой головой, глубоко затянулся самокруткой. Сжимая её тремя пальцами, он всё не отводил вдумчивого взгляда от неба. А небо… небо пленило, небо звало.   Это был его ритуал, тайное убежище, куда Август возвращался всякий раз, когда сердце сжималось от тоски — смотрел на небо и мысленно разговаривал с отцом. С тем, кого не было рядом уже очень давно. Август верил, что отец находился где-то там, в бесконечной синеве, в спокойствии и вечности, и что он точно слышит сына.   Глаза слегка щипало от ветра, однако Август, не моргая, всматривался в высокие дали. В его взгляде было больше вопросов, чем ответов. Было больше боли, чем надежды.   «Ты наверняка знаешь, папа, как это тяжело, — думал он, — оставаться одному среди таких же уставших и потерянных лиц. Как бы ты поступил на моём месте?»   Август громко и тяжело вздохнул, наконец опустив голову, и тепло от костра моментально коснулось его озябшего лица. Ночь была долгой, а впереди – очередной день, полный холода и одиночества. Однако тогда, пускай на несколько минут, он вдруг почувствовал, что не один.    — О чём задумался?   Вернер вдруг плюхнулся на бревно, усаживаясь рядом с Августом и выставляя ладони к костру. Он стянул шерстяной подшлемник с носа, оголяя порозовевшие от мороза щеки.   — Сегодня Новый год, — Август стряхнул пепел. — Праздник…  А толку от него?   — А? — Вернер опешил, хлопая ресницами. — Сегодня и вправду Новый год?   Август кивнул.   — А я и забыл, — он почесал затылок. — Так странно, ведь Новый год был моим любимым праздником. До сих пор помню аромат от запечённой свинины, которую готовила мама каждый год.   Вернер прикрыл глаза, и на лице его засияла ностальгическая улыбка. В памяти моментально всплыли различные яркие образы из детства, перенося его обратно в те счастливые времена, когда родители были живы, а он — юн и беззаботен.   Тепло домашнего очага, запах хвои от рождественской ёлки и свежеиспечённого штоллена явственно контрастировали с холодом, страхом и жестокостью на фронте, где изо дня в день смердело смертью и порохом.   — Как же давно это было... — Вернер потёр ладони, стараясь согреть их дыханием. — На войне почему-то об этом не задумываешься. Только здесь, в тишине, всё вспоминается, и приходит осознание, что сейчас праздники — всего лишь горькие даты для нас, солдат. Напоминание о том, чего мы лишены.   Вдали раздавался шум, невнятные, отдающиеся эхом по снежной чаще голоса солдат, лязг оружия. Они обживались на временном пристанище посреди леса, сооружая себе ночлег после изнурительных боёв. Завтра их ждал новый бой, очередной тяжёлый день и встреча со смертью, которая, несмотря на празднества, поджидала их на каждом шагу.   — Ты и вправду из России? — вдруг прервал тишину Вернер.   — Что?   — Твоё имя, — он отвёл взгляд, подбирая слова. — Оно необычное.   — Ты думал, нас всех поголовно Иванами зовут?   — Нет-нет, я так не думал.   — Меня назвали в честь одного из святых. И, вообще-то, я Августин.   — В самом деле?   Лицо Вернера расплылось в улыбке.   — Ну, да, — Август замешкался. — Что смешного?   — Августин, значит?   — Августин… — повторил он, горько усмехаясь в ответ. — Как же я давно не произносил это имя вслух. Когда-то оно звучало гордо, почти свято. Отец с такой теплотой произносил моё имя, будто каждый раз благословлял меня. А затем, когда отца не стало, люди глядели на меня с сочувствием. Августин – сын священника, сын того, кого без доли жалости убили большевики за его веру. И тогда я сказал: «Называйте меня Август».    Вернер озадаченно нахмурился, и улыбка пропала с его лица. Его сосредоточенный взгляд приковало к лицу Августа. Он боялся пошевелиться, боялся издать хоть звук, словно любое малейшее действие могло спугнуть Августа, разбить столь хрупкое мгновение.   — Августин… — продолжил он. — Я терпеть не могу это имя. И в то же время люблю. Оно — последнее, что осталось у меня от отца, от дома, от детства, от той жизни, которую я потерял, — он запнулся, глядя в пустоту перед собой. — Но я не хочу возвращаться к этому имени. Слишком поздно. Августина больше нет. Остался только Август — бледная тень, заплутавший мальчишка с чужим именем и тяжёлой судьбой.   Август прикусил губы, впуская пальцы в волосы и пропуская через них рыжие пряди. Он сидел, ссутулившись, и уставившись куда-то под ноги, разглядывая рыхловатый снег у сапог.   Август заговорил об отце впервые за долгое время. Его смерть стала первым большим горем для Августа, поэтому даже спустя восемь лет она вспоминалась столь живо и болезненно. И в этой утренней, предпраздничной тишине, на время лишённой суеты и кровопролития, Август вдруг захотел высказаться, помянуть отца и жизнь, которой у него больше нет.   Заснеженный лес окутало давящей тишиной. Август, не моргая, понуро склонил голову, скрывая от Вернера покрасневшие глаза, полные усталости, тяжести и глухого смирения.   Невольно ему пришлось окунуться в прошлое, вскрыть загноившую, плохо зажившую рану, вспомнить себя маленьким, беспомощным и беззащитным перед страшными обстоятельствами.   Вернер разглядывал Августа ещё несколько мгновений, а затем поднялся с бревна. Его сапоги скрипнули по промёрзшей земле, но Август даже не шевельнулся.   Август закрыл глаза ладонью, погружаясь в воцарившееся на поляне безмолвие. Он представил, как вдруг всё заканчивается: пули больше не свистят над головой, война превращается в страшный, давно позабытый кошмар, голод и смерть перестают следовать по пятам. Однако Август не мог представить свою дальнейшую жизнь. Кем он будет? Где ему предстоит жить? Суждено ли встретиться с братом? И если суждено, то как смотреть ему в глаза?   Вернер появился также внезапно, как и исчез. Он присел на корточки рядом с Августом и протянул ему плитку шоколада. Картонная серая обёртка с надорванным уголком чуть помялась, но это был шоколад — редкость на фронте, почти роскошь.   — С Новым годом, Август.   Август замер, глядя на протянутую шоколадку. Его пальцы слегка дрогнули, когда он осторожно принял подарок.   — Не такой вкусный, как дома, конечно, — Вернер коротко рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья, — но есть можно.   В животе моментально заурчало, а плечи свело от усталости. Август голодал вторые сутки, привыкнув к тянущей боли в желудке, но, глядя на плитку шоколада, завёрнутую в непримечательную обёртку с едва видимым названием, он не мог сорвать её, поломать на кусочки и жадно съесть. Августу на миг показалось, что если он сделает это, то разрушит нечто большее, чем обычное угощение. Она стала для него отголоском другого мира, где нет войны и разрухи, а только свет из окон, улыбки родителей и уверенность в завтрашнем дне.   Холод пронзал его пальцы, однако он всё равно держал шоколадку, как самое ценное сокровище. Может быть, Август сохранит её до завтра. Может быть, оставит до того самого дня, когда Новогоднее чудо действительно произойдёт.   Август вновь поднял взгляд к чистому небу, щуря взгляд от яркого солнца, и шёпотом, почти беззвучно произнёс:   — С Новым годом, папа. Надеюсь, всё будет хорошо.   Но небо молчало. И только ветер продолжал свой бесконечный, печальный напев.