Часть 1

Будь ты проклят... Раздражающий стук в дверь заставляет руку дрогнуть. Будь ты проклят… Рабан Энгель всегда был совершенно посредственным, ничем не примечательным художником. Жил он в небольшом городке под названием Абгрунд, перебивался мелкими заказами и смиренно влачился дальше в неизвестность. Лет ему было не больше двадцати пяти, однако уже в таком возрасте на лице его появились заметные морщины на лбу, в уголках глаз и губ. В целом казался художник высохшим и неживым: любой, увидев его, на всю жизнь запоминал эти впалые щёки с чёрной щетиной-лезвием, глубоко посаженные водянисто-серые глаза и этот стеклянный злобный взгляд. Смотрел он всегда исподлобья, снизу-вверх, вдумчиво и опасливо вглядываясь, подобно загнанному в угол дикому зверю. Заговаривая с кем-либо, Рабан нервно улыбался, причём губы его нервно подрагивали, растягивались неестественно и криво. Выделяла его постоянная мелкая дрожь, резкие движения рук и нелепая пингвинья походка. Ещё издалека завидев медленную, странно идущую фигуру, каждый житель города понимал: это Энгель. Личностью он слыл крайне неприятной и нежелательной где бы то ни было. От природы своей господин художник грубоват и резок: случалось иной раз, что, желая ускользнуть от общества навязанного собеседника, он, не найдя себе достойного оправдания, отрывисто бросал: «У меня дела!». Уходил Рабан всегда молча, в лучшем случае – незаметно, растворяясь, подобно тяжёлому утреннему туману, так, словно и не было его здесь никогда. Молчаливость и замкнутость, однако, не избавляли его от невероятной склочности. Сложно найти в Абгрунде человека, столь же ревностно стремящегося поругаться и поспорить, столь охочего до прилюдной перепалки с оппонентом с последующим унижением и оскорблением оного, чем этот неприветливый художник. Не знал Абгрунд существа более замкнутого и неуверенного, такого, который с особой страстью отдавался бы самому жестокому самоуничижению, упиваясь собственным несчастьем изо дня в день. Помимо всего прочего, наделён он был невероятной вспыльчивостью, импульсивностью и ревностью. Поэтому, завидя объект своего воздыхания с другим, Рабан впадал в нечеловеческую ярость, осыпая мнимого соперника целым градом самых изощрённых ругательств, приходя в себя лишь после встречи со взглядом своей почти жены. Примечательно, что в драку мужчина никогда не лез, будучи от природы слабым и чувствительным к боли. Во взгляде господина Энгеля всегда читался небывалый страх, настолько полно растворённый в злобе, что это отталкивало от него даже тех, кто был когда-то близок с ним. Боялся он всего на свете, отчего слыл паникёром, но ещё больший дискомфорт в нём вызывали люди. Общение никогда не было его сильной стороной: Рабан попросту не знал, как себя с ними вести. Возможно, поэтому к своим двадцати четырём годам его начало преследовать неодолимое чувство одиночества. Любая, ранее незнакомая ему ситуация, вводила в ступор, и, не находясь, что ответить, мужчина принимал единственно верное, по его мнению, решение – исчезнуть. На этом связи и обрывались. Пусть спорил он и с большой охотой, однако тело предательски выдавало в нём волнение: Энгеля одолевала крупная и прерывистая дрожь, от которой он периодически дёргал ногами, резко поворачивал голову или встряхивал руки. Слова и слоги путались, нервируя ещё больше: иногда Рабан походил на заику, и некоторые проникались к нему сочувствием, не вызывавшее в нём ничего, кроме отвращения. Нельзя с точностью утверждать, что художник был лишён и светлых качеств: даже такая мелочная и ревнивая душонка оставалась способной к состраданию. Быть может, и не совсем движимый благородством, но наш герой нередко бросал мелочь в бумажный стаканчик какого-нибудь бродяги, проходя мимо железнодорожного вокзала по дороге домой, где собирались местные алкоголики и прочие подозрительные люди. С меня не убудет от парочки монет – думал Рабан, наклоняясь к очередному неприятному субъекту, ещё долго говорившему ему вслед самые разные слова благодарности за то, что теперь точно хватит на бутылку. Остатки еды он всегда отдавал очередной бродячей собаке, смотря на неё с пониманием и сочувствием, после чего наклонялся и проводил костлявой рукой по засаленной и грязной шерсти, трепал животное за уши и улыбался так, как не улыбался людям. Однако с самой искренней и большой любовью подходил он к своим картинам, которыми невероятно гордился, возвышаясь над серым и осточертевшим бытом, воображая себя таким же великим, как художники прошлых столетий. Писал Рабан в основном на религиозные темы: таинства, эпизоды из жизни святых, различные чудеса. Помнится, как-то его Мадонну даже купил настоятель храма Святой Авроры, за что получилось выручить довольно неплохую сумму. Энгель писал её со своей возлюбленной – Соммер. Тело отзывается приятной дрожью на воспоминания о ней. В маленькой захламлённой квартирке она казалась чистейшим и светлейшим существом. А вот здесь, в тёмной комнатушке, на этом самом стёртом кожаном диване, его невеста позировала. Голова её запрокинута назад, опираясь на спинку старой мебели, что светлые волосы точно растекались по обивке. Лицо замерло в экстазе: распахнуты янтарные глаза, приоткрыты пухлые губы. Веснушчатые тоненькие руки тянутся к небу, откуда на картине льётся божественный свет, готовый указать Мадонне дорогу в Рай. Такой представала Соммер Хяйлиге в картинах своего жениха. Его искусство ломанное, непропорциональное и отчасти уродливое. Рабан Энгель ненавидит окружающую его реальность и с отвращением плюёт в сторону тех, кто так отчаянно стремится ей подражать. В картину он выплёскивает весь сокрушительный поток чувств, накопленных в душе, да так, что она как будто начинает кричать. С горем пополам закончив академию, художник избрал собственный путь: деформированные схематичные фигуры, кривые витиеватые линии, яркие и въедливые цвета. Рабан играет на контрастах тьмы и неестественных оттенках, а сам словно ходит по лезвию или тоненькому канату: неверный шаг – и он упадёт в пучину собственной тьмы. Снисходительно глядят на создателя грустные ангелы с грязно-серыми крыльями и кривыми ртами. Искусство Рабана безобразно, как и он сам. Когда-то мистер Энгель обнаружил в себе необычный дар. То была очень смутная история, которую и сам художник помнил лишь урывками. Как-то раз, в кабаке, усевшись на своё привычное место в углу и потягивая дешёвое кислое вино, Рабан услышал от одного мужчины сомнительной внешности о невероятной магии. Всего-то, мол, нужно соорудить куклу и вшить в неё вещь, принадлежащую тому, кто встал на твоём пути. Затем же, прошептав особенное заклинание, колдун становится властен над своей жертвой, вплоть до того, что способен обречь её на смерть. Тогда, будучи навеселе и изрядно выпившим, художник поднял рассказчика на смех: не способна, мол, какая-то кукла причинять вред. Однако на подкорках червями копошилась мысль о том, что, будь оно действительно так, как говорит старик, жизнь Рабана стала бы в разы проще. Снисходительная улыбка мужчины из кабака плотно въелась в память. В следующий раз встретились они на том самом вокзале, точнее – на мосту, возвышающемся над железнодорожными путями, один конец которого терялся где-то там, внизу, среди деревьев, склонившихся над землёй и замерших в своём вечном сне. Рабан был на взводе: гневливо пинал он от себя всё, что попадалось под ноги, шарил трясущимися руками в карманах и нервно бормотал страшнейшие из известных ему ругательств в адрес очередного заказчика. Причина была проста как день: снова нашёлся кто-то лучше, привлекательнее, искуснее. Господин Энгель, от природы человек завистливый и жадный до внимания и славы, такого простить не мог, а потому на ходу фантазировал, как доброжелательная улыбка исчезает с лица смазливого дилетанта, которого предпочли ему, гениальному Рабану Энгелю. В момент, когда художник добрёл до середины моста, в сгущающихся свинцовых сумерках ему встретился тот самый старик. Седой мужчина широко улыбался беззубым ртом, смеялся, много говорил и держал его за руку. «Вы умный человек», – говорил он, – «И вам я могу доверить такую тайну: помните тот разговор в кабаке? Это не шутки, молодой человек, я говорю вам всё, как видел сам. Послушайте меня, пожалуйста, я знаю, что вам интересно, а затем я обязательно исчезну и перестану преследовать вас. Это случилось тридцать лет назад. Я путешествовал по южному континенту, был учёным, представляете? Мы вели раскопки в пустыне, где когда-то в древности находился огромный погребальный комплекс. Я не верил, что мы что-то найдём, однако в один из дней нам улыбнулась удача. Можете ли вы представить, какой куш сорвала скромная группка археологов в тот день? Обнаруженная гробница виделась нам золотой жилой. Спустя некоторое время мы вошли внутрь. В тот момент мне показалось, что я ощущаю чьё-то присутствие совсем рядом, словно кто-то наблюдает за мной. И, наконец, мы добрались до погребальной комнаты. Я на всю жизнь запомню ту комнату: на всех её стенах изображались самые жестокие и изощрённые сцены пыток и казней, а над самим саркофагом возвышался бог смерти – Мааро. Он давил людей, как виноград, а некоторых привязал к пальцам, как кукол или висельников. Надписи гласили о проклятии, которое падёт на каждого, кто посмеет потревожить лежащего здесь жреца. Мы не поверили. В ту же ночь мне приснился сон, словно я вернулся на четыре тысячи лет назад. Я видел женщину, что иглами пронзала куклы своих врагов. Так и мне открылась эта тайна. Моё любопытство взяло надо мной верх, и я испробовал магию на своём коллеге. И всё получилось! Затем мною овладела жадность, и, не желая делиться ни с кем, я избавился ото всех по одному. Теперь же, видя, как вы взволнованы и несчастны, я передаю эту тайну вам. Мне терять нечего: я стар и скоро умру, а плата за невероятные способности ничтожно мала. Вы поймёте это, когда он придёт к вам. Если захотите воспользоваться ею, то вам нужно совсем немного: в кукле непременно должна быть частичка жертвы – тогда душа будет привязана к ней. Прощайте, друг мой: больше мы не встретимся. Прощайте, и воспользуйтесь моим советом в трудную минуту!». С этими словами старик исчез, оставив Рабана одного во мгле. Его переполняли самые разные чувства: насмешка, гнев и даже любопытство. В ту ночь художник напился до беспамятства. С тех пор Рабан нередко прибегал к секрету старика. Первым же делом, вечером, запершись в кабинете, чтобы к нему не лезла невеста, он пожелал расправиться со своим новым соперником – молодым и талантливым Астором. Шить Энгель не умел, а потому дело шло туго: кукла получилась неказистой, едва походившей на человечка, имела кривые швы, отовсюду торчали нитки. Внутрь была сунута тоненькая светлая кудрявая прядка, вырванная Рабаном во время драки, когда он, нисколько не сдерживая своих порывов, в гневе набросился на бедолагу. Оставалось проверить всё на практике. Но как убедиться в чудодейственной силе древней магии? Какие же это глупости, – посмеялся про себя Энгель, – вряд ли кусок ткани может что-то сделать. Изготовление куклы и вовсе вымотало его, а потому, воткнув иголку куда-то в районе груди, художник отправился спать. На следующее утро городок поразила страшная новость: молодой и совершенно здоровый парень, известный в их захолустье Астор, скоропостижно скончался от сердечного приступа. Разве возможно, – думалось Рабану, – что обычная тряпка вытворяет с людьми такое? Не мог же он убить человека, всего-то лишь воткнув иглу в эту чёртову куклу? Но если представить, что он действительно властен над судьбами всех обидчиков? Если это так, то можно ли сказать, что теперь Энгель подобен Богу? Коль жизнь отобрать так просто, то почему эта сила далась ему столь ничтожной платой? Но более всего удивительным ему казалось то, что теперь-то он ощущал себя всесильным и могущественным. Ведь, – думал он, – теперь каждый неугодный должен трепетать перед ним, боясь стать раздавленной букашкой. За несчастным пареньком последовало ещё несколько жертв. Со временем Рабан избирал не только возможных соперников, но и тех, кто покушался на вторую его страсть – Соммер. Одиночество вытворяло с художником невообразимые вещи: любая новость о том, что его невеста веселится где-то там, без него, вызывала в нём самые гадкие чувства из тех, что он вообще мог испытать. Когда девушка говорила о своих планах, о том, как она провела время с друзьями и подругами, на её жениха нападал страшный ничем неукротимый тремор, вызванный жгучей обидой и яростью. Несложно представить, насколько навязчивыми для него стали идеи о том, чтобы избавиться ото всех, кто претендует на её внимание. Ей же он улыбался. Заикаясь, уверял, что всё в порядке, и списывал плохое настроение на усталость. Соммер искренне беспокоилась, но молчала. Рабан слишком вспыльчив и резок даже с ней, а потому спросить напрямую она не решалась. Могла ли она догадываться, как он изводил себя, пока она сидела в компании других людей, улыбаясь и смеясь? Могла ли представить, как жених бьётся в истерике, дрожит и мёрзнет, рыдает и проклинает их всех? Вряд ли. Как и подумать о том, что Энгель будет мстить этим людям просто так, из-за своей буйной ревности. В запертой квартире, в свете небольшого настольного светильника среди кривых набросков, обрывков бумаги и кистей, Рабан Энгель зашивал очередную куклу. Губы кривились в усмешке: в шитье он явно преуспел за какие-то несколько месяцев. Куклы уже не были такими неказистыми, пусть руки творца и тряслись в тот момент настолько, что едва держали иглу. Будь ты проклят – повторял художник, делая стежок за стежком, – будь проклят ты и все остальные, кто смеет к ней близко подойти. С холста на него смотрела златовласая Мадонна, замерши в немом вопросе. Разве мало тебе любви моей – будто говорила она, и взгляд её чувствовался совсем по-другому. Укор, презрение, обида и боль – всё смешалось в нём, и становилось не по себе. Сверху падает ткань. Так-то лучше. Рабан старается не думать о Соммер. Будь ты проклят… Раздражающий стук в дверь заставляет руку дрогнуть. Будь ты проклят… Навязчиво кто-то кричит: «Открой!». Предательски задрожали руки, и кукла падает на пол. Энгель не знает, что ему делать: там, в коридоре, к остаткам сознания взывает невеста, плачет и умоляет впустить. Здесь – уродливые кривые улыбки, пляшут деформированные тени, над которыми возвышается Он. Огромное чёрное тело поглощает всё вокруг, а красные шакальи глаза смотрят прямо на него, на Рабана. Потихоньку угасает свет. На стенах повисли куклы, тряпичные и уродливые, с безжизненными глазками-пуговицами. Энгель испуганно мотает головой. Рты-крестики словно говорят и поют всё громче, сводят с ума. На лбу проступает пот. Стук смешался со скрежетом когтей, и сонмы голосов заглушают один, любимый и родной. Мааро смотрит на него беспристрастно, как и на любого другого, познавшего его тайну. Рабан вонзает иглу. Постойте. Чья это кукла? «Есть ли в этом мире что-то, что не имеет цены?» – зверь дышит прямо в ухо. Рука тянется к дверному замку. Вторая ложится на сердце. Крик замирает во тьме. Соммер!