Часть четвертая. Письмо Фархада

Звездочка! Помнишь, вчера я пообещал написать тебе письмо? Как видишь — пишу. Боюсь, что получится длинно, с иносказаниями и «красивостями». Постараюсь хотя бы без цитат — от себя и только от себя. Долго думал, с чего бы начать, ведь о многом ты и сама знаешь. Но не обо всем. Ты не знаешь, не можешь знать, как я в седьмом, в восьмом классе раздевал взглядом красивых девушек на улицах, как охотился за неприличными фотокарточками и зачитывался бульварными романами для взрослых. Ничего, кроме грязи, я оттуда, конечно, почерпнуть не мог. Я искренне не понимал — неужели мне тоже так придется жить? Развратничать, ходить в злачные места, болеть стыдными болезнями? А затем жениться на чистой юной девушке, заразить её сифилисом и распущенностью, и продолжать эту гонку за минутным наслаждением всю оставшуюся жизнь… «Но ведь не все же такие. Мои родители, родители моих друзей, тысячи людей живут честно и чисто, » — останавливал себя я и шёл жить дальше своей бестолковой детской жизнью, о которой ты как раз прекрасно знаешь. Хватал двойки по математике и щелбаны от папы, просил у прохожих мелочь на самсу и мороженое, купался, читал, бегал в кино, гулял с тобой. Тогда ты еще не вызывала у меня никаких сердцебиений и лишних мыслей, с тобой я отвлекался от всех этих подростковых «воздыханий» с похабщиной пополам. Нельзя же думать такое о лучшем друге, верно? Прошло несколько лет. Если точнее, три года. Я взялся за ум, стал учиться и учить других ребят — помнишь нашу «школу во дворе»? Более того, у меня было полно работы в папином магазине, да еще и политикой я увлёкся всерьез и надолго. В общем, стало не до прекрасных дам. То есть я, конечно, мечтал встретить «свою единственную», но никак не мог её найти. Ровно до того момента, пока не понял, что она всегда была перед глазами, как тот самый лучший друг, о котором нельзя «думать плохое». Своя девчонка, младший товарищ, опора и утешение, самая красивая, нежная, мудрая, воплощенная чистота и честь. Дальнейшее тебе известно. Допускаю, что известно лучше, чем мне. Женский разум, особенно столь острый и проницательный, как у тебя, куда более восприимчив к тонкостям человеческих чувств. А я, пожалуй, о своем, о грубо-плотском… Ты же помнишь, птичка, как редко я позволял себе поцеловать алые лепестки твоих губ, дотронуться до чего-то, кроме твоих рук — маленьких, нежных, всегда готовых помочь и поддержать. «Нельзя» — вспоминал я, угадывая изящные очертания ножек под тканью юбки. «Нельзя» — повторял, бросив украдкой взгляд на высокую грудь. Нельзя, нельзя, нельзя. И видеть отражение этого «нельзя», видеть ответное влечение в твоем взгляде было почти невыносимо. Я заставлял себя об этом не думать. Не имел я права запачкать, опозорить любимого человека, особенно зная, какое жестокое наказание ждало тебя в случае «падения». Тогда я еще думал, что мы скоро поженимся, а потому зачем рисковать, если ждать осталось недолго? Как помнишь, все равно рисковали, все равно поддавались горячке молодой крови. И какое счастье, что нам с тобой хватало силы воли остановиться у самой грани дозволенного. Смешно, наверно. Глубокой зимой (помнишь?) коснулся твоей груди через пальто — и целую ночь не мог уснуть. Мечтал, фантазировал, мучался совестью и кошмарными сомнениями: «Если она позволила мне, значит ли это, что она вовсе не так чиста? Вдруг моя Шахи на самом деле — распутная девица?..» Долгое время мне не с кем было посоветоваться. С друзьями, однокурсниками? Половина из них легкомысленные болтуны, которые не то что мою, какую-нибудь военную тайну растрепали бы по всему миру. Причем, что характерно, совершенно бесплатно, по бескорыстной глупости. Еще почти половина регулярно наведывалась в публичные дома (кстати, по слухам, большая их часть принадлежала достопочтенной М.Д., жене Б. ага). Оставался лишь Бабак, который так же мучался со своей милой, веселой, ветреной Марьям, и еще несколько таких же растерянных ребят. Выручил папа. Он просто и спокойно рассказал о своей юности, о том, как в те же несчастные двадцать лет зашел в пекарню у дома, увидел за кадкой с тестом бойкую синеглазую девчонку — и пропал. «Как мы до свадьбы жили? Да вроде тогда и не положено так было — свидания эти, гуляния… Но мы были соседи, да мамка твоя ведь не госпожа какая, ей работать надо было. Да и не настолько мы древние, как тебе кажется. Всего-то двадцать с хвостом лет прошло. Люди уж понимали, что не дело баб вечно в затворе держать… Так что виделись, болтали, я ей газеты вслух читал. Она ж неграмотная совсем была. А там, за чтением да за беседой, пока никто не видит, она и головушку свою мне на плечо положит. Так и помню: ситцевый платочек, красный в белую крапинку, надо лбом чуть волоса видать, и понял я — не совсем черные они, а чуть коричневатые, с отливом. И щеки у ней эдакие румяные, теплые-теплые, как эти ее лаваши да ноны… Там и обнимемся, и поцелуемся, и в голове всякое мелькает. Что ж, мамка твоя тоже какая испорченная, если ко мне тянулась и обнимать себя позволяла? Тут дело молодое, природа, чувства там всякие! Куда денешься? Главное — голову не терять, чтоб и вправду не согрешить». За полтора года нашей разлуки я не раз жалел, что мы так и не познали друг друга. Однако… как же ты права, моя мудрая царевна, что не жалеешь о прошлом. И мне тоже не следовало бы. Ведь иначе я бы не узнал, что плотская любовь может быть без единого пятнышка грязи, без вины перед любимой женщиной и перед Аллахом. Я долго готовился к нашей первой ночи вместе. Столько всего нужно было осознать и обдумать… Что именно делать, как ласкать тебя, чтобы доставить тебе удовольствие? Как набраться смелости и справиться со стыдом? А вдруг я покажусь тебе уродливым и мерзким по сравнению с твоим первым мужем? Говорят, он завоевал немало сердец, и многие женщины считают его красавцем. А тут я — деревня деревней, только что очки напялил. Кряжистый, круглолицый, чёрный, как негр, вечно небритый, весь в шрамах. Да еще и любовник из меня никакой… Да, точно. Я обещал рассказать о том, что чувствую во время близости с тобой. Увлёкся бессмысленным краснобайством и совсем забыл о главном. Ох, знала бы ты, птичка, как у меня сейчас уши горят! Под юбку тебе лазить посреди коридора не стесняюсь, а писать, о чем при этом думаю, не могу. Смешно, верно? Во-первых, когда ты касаешься меня, целуешь — в губы, в шею, да неважно, куда — кажется, что по телу расходятся теплые, щемящие волны, мягко подталкивают ниже пупка, наполняют то место… Тьфу. Я так привык витать в облаках высокой духовности, взывать к гражданскому чувству и бить в набат о нравственной катастрофе нации, что уже не знаю, как говорить о самых обычных предметах. Например, о собственных «запчастях». Литератор нашелся! В любом случае, стоит оказаться с тобой наедине, увидеть шелковый, томный перелив в твоих глазах, призывную улыбку, кокетливый поворот головы — и я сдаюсь без боя. А как иначе? Прекрасная газель, воплощенное благородство, единственная и неповторимая Шахерезада Саадат удостоила меня своей благосклонности. И если бы лишь «удостоила»! Кроме шуток, птичка, не устаю поражаться тебе. Почему же ты так меня хочешь? Почему тебя так тянет к далеко не совершенному телу весьма заурядного человека? И как ты умудряешься делать из меня сплошной оголенный нерв? Говорят, что настоящему мужчине не пристало обнаруживать свою жажду. Ни звука, ни вздоха, каменное лицо, неколебимость статуи. Естественно, такой «герой-любовник» из холодного мрамора и не позволит себя приласкать — не положено музейные экспонаты трогать руками. Так пишут в неких пикантных книгах. Глупости, конечно. Сложно ожидать мудрых мыслей от бульварных романов. Да, Шахи. Когда ты гладишь, лижешь мою кожу, твои пальчики и губки порхают по мне, для меня, сдерживаться невозможно. Я ведь не мраморный, а самый обыкновенный, живой. Мне с тобой хорошо, и нечего тут скрывать. Зачем до боли закусывать губы, лишь бы не издать ни стона? Зачем бороться с дрожью по телу, со сладкой судорогой в пояснице и бедрах? Да и ты, как видится, больше всего хочешь меня, когда я именно такой — одно сплошное чувство, без масок и личин, без лишних рассуждений и правил приличия. Может, поэтому ты уже понимаешь, что за буря поднимается во мне, когда я вижу тебя обнаженной. Передо мной — произведение искусства, эстетический восторг, совершенство линий и форм, и в то же время — земная женщина из плоти и крови, желанная и полная желания. Особенно прелестно твое лунное личико в такие минуты — кровь с молоком и россыпью веснушек, губы будто смочены гранатовым соком, глаза до краев полны радостью от любовного общения. Однако более всего влечет меня к тому, что обыкновенно скрыто от чужих глаз — плечи, талия, спина, ноги, кожа, что белее и мягче лепестка жасмина. Маленькое женское тело, хрупкое, беззащитное — а в нём такое большое доброе сердце, такой сильный, упрямый дух, такой блестящий разум. Все — целое, все — красота… Наконец-то я вижу это целое. Вижу прелестные ножки — сама легкость, сама грация. Вижу крутой изгиб бедер, тонкую талию, лебединую шейку. Вижу твои щедрые, плодородные груди, целую их, впиваюсь в бутон соска. Он расцветает у меня во рту, и ты трепещешь и заливаешься стоном от этой, столь любимой тобою, ласки. Не берусь рассказать, что происходит потом. До сих пор, как в нашу первую ночь, мне не верится, что передо мной открыты те тайны, которые так долго разжигали мое любопытство. Хотя нет, не все. Я так и не решился посмотреть на твое… сокровенное. Наверно, и не стоит. Из уроков анатомии я знаю, как выглядят женские части в целом, а что касается тебя — я уже вполне ориентируюсь с закрытыми глазами, на ощупь. Это ты научила меня, Шахи. Научила всему, хотя, как ты говоришь, сама впервые испытала удовольствие от близости только со мной — трусливым, неопытным, не способным выдержать лишнего касания. Сколько же в тебе любви, моя хорошая, и сколько терпения! Ничего больше я и не хочу, не нужно мне никаких ухищрений и изысков. Нет, если ты пожелаешь испробовать что-то новое, я, скорее всего, не буду против, и смогу насладиться какой-то необычной лаской — ведь ее подаришь ты. А если нет, то для меня это совсем неважно. Лишь бы тебе было хорошо. И лишь бы нам сберечь то, что возникло в ту первую ночь — нашу с тобой тайну, Шахи. Самую главную тайну. Чистую, как хрусталь, и такую же хрупкую, живую и жгучую, как язычок пламени. Она родилась во мне в нашу выстраданную ночь и поселилась в глубине моего сердца. Там, где её, крохотную и безответную, не тронет ни один злодей. Это тайна телесной близости в её самом чистом, прекрасном, естественном виде. Близости между мужем и женой, чей брак скреплен не расчётом, не мимолетной страстью, а глубоким чувством любви. Той, от которой рождаются долгожданные, любимые дети. Той, что никогда не ищет замен, перемен и измен. Вот такое письмо получилось, радость, звездочка, родненькая. Смешное, глупое, сентиментальное донельзя. Да еще и вместо ответа на вопрос я углубился в нытье и настрочил какой-то поток бессвязных слов. Надеюсь, ты поймешь. Даже когда я распускаю сопли, ты меня понимаешь — и сразу даешь мне целительного словесного пинка. Спасибо. Ты не позволяешь забыть, что я все же мужчина. Да буду я жертвой ради тебя, птичка моя верная! Люблю. Твой Фархад. 22/III — 55 г.