❂

– Да нинад-нинад! – входная дверь распахивается и на лестничную клетку дома по Академика Анохина выпадает Слава Хмельницкий, по пути ещё отнекиваясь от гостинцев, которые ему так настойчиво пытались втюхать. – Да возьми, ты ж долго собрался на морозе сидеть! – Кирилл выходит за ним, не оставляя намерений накормить друга даже за пределами своего дома. – Спасибо, мааам! – Свят наконец сдаётся и любовно устраивает у себя в рюкзаке врученный ему термос, до краёв наполненный горячим ягодным чаем, и коробку имбирных печений с мёдом. Он торопится, лифт вызвал почти сразу же, но тот, как это часто бывает с лифтами старых девятиэтажек, словно в соседней вселенной застрял, кряхтел где-то на нижних этажах и всё никак не хотел приезжать. – Ты знаешь, я… – Свят опирается на перила и смотрит вниз сквозь лестничные пролёты, пытаясь заполнить как-то эту неловкую пустоту. – Я думал, с тех пор, как первая моя команда погибла, в этой жизни уже ничего хорошего не будет. Будто я должен был там с ними умереть, просто по ошибке остался. Словно они… забыли меня забрать. Но я рад, что судьба подкинула мне этих дурачков. Надеюсь, я их правильно воспитал, – Свят прикрывает глаза, убирая с лица пепельную прядь. Подмечает про себя, что та последняя рюмка, была, наверное, лишней для того, кто не хотел бы случайно проболтаться о планах. И в этот момент приезжает наконец лифт. Экзорцист шагает внутрь, стараясь не смотреть лишний раз в зеркало. – Я рад, что мы встретились. Ты очень хороший, Кирилл, – рассеянно улыбается Хмельницкий, прежде чем двери кабины с лязгом захлопнутся перед его лицом. – Спасибо тебе за всё. Будаев стоит секунды две, глядя в сомкнувшиеся металлические створки, пытаясь понять, что же в этих словах так его прострелило. А потом до него доходит. Перепрыгивая по шесть, по семь ступенек к ряду, он минует расстояние до первого этажа даже быстрее лифта. Поэтому, когда створки с надрывным скрипом разъезжаются в сторону, Хмельницкого ожидает радушный приём. – Ты что задумал, гахай?! – зло сощурившимь, Будаев вытряхивает друга из кабины чуть ли не за грудки. – Ты там помереть собрался?! – Эй, ты давай потише, батор, соседей распугаешь, – Свят выглядит таким растерянным, что даже не сопротивляется почти. – Выйдем на улицу? Коротко пиликает домофон, открывая подъездную дверь. Выход в позднюю липкую зиму, морозной коркой налипшую на тротуар. Сумерки – почти непрозрачная тьма с бликами фонарей вдоль подтаявших луж – висят в воздухе бездонной тяжёлой тенью, от которой даже у опытного экзорциста мурашки взметнутся вдоль по позвоночнику. Они какое-то время стоят молча, Будаев только сверлит полным укора взглядом, и Слава наконец сдаётся, вскидывает вверх руки. – Ладно! Не смотри на меня так! Прости, что не сказал. Я просто не… не любитель долгих прощаний. Эти скупые слёзы разлуки, обещания, томные поцелуи… – с талантом плохого актёра местечкового театра принимается декламировать Свят, за что почти сразу же огребает болезненный подзатыльник. – Хватит паясничать! – Будаев раздражённо потирает ребро ладони. – Тебе не обязательно там в могилу себя сводить. Мы что-нибудь придумаем. Просто, блин, попросил бы. Я ведь могу помочь. – Нет. – Вечно скрывает что-то, как полудурок полный, ищи его потом… Погоди, что? – Не можешь ты помочь, – твёрдо, почти сквозь зубы чеканит Свят, глядя в мглистый сумрак прямо перед собой. – Да что за бред, могу, конечно! С чего ты это вообще решил, из-за проклятия? Я могу его контролировать… ну, хотя бы частично, но… – Кирилл… – Да и потом, что ты предлагаешь мне чай дома, что ли, пить, пока ты там будешь… – Кирилл. Хмельницкий сначала безуспешно пытается вклиниться в этот поток возмущений, но потом просто не выдерживает, притискивает друга к себе, заключая его в объятия. – Кирилл! Хватит... Ты уже помог! Мы тебя и так слишком глубоко втянули в эти свои разборки, ты несколько раз чуть коней не двинул по нашей милости. Если ещё и с тобой там что-нибудь случится, я себе не прощу… Пора заканчивать. У тебя вон какая жизнь замечательная, ты береги её. Считай это моим последним желанием, – экзорцист отстраняется, смотрит прямо в глаза. – Какой ты всё-таки… невыносимый тип! – огрызается Будаев, но взгляд его совсем другое говорит. – Просто хочу, чтобы ты знал, если у меня всё получится этой ночью, я ни о чём не жалею. Ладно, бывай. Он уходит вдоль по сырому, блестящему в свете фонарей тротуару. Потом всё же оборачивается, машет рукой на прощание: – Да, за печенья спасибо! И за чай! Он делает это с такой беспечностью, как помахал бы тот, кто добавляет к этому «увидимся завтра» или, там, «через неделю встретимся». Кирилл уже ничего не отвечает на это. Он просто стоит у подъезда в своей домашней футболке с нерпой, совсем не замечая холода, и смотрит, как его лучший друг уходит в вязкую ночную тьму, пока его не скрывает от глаз начинающаяся метель.