Часть 14. Верить.

      Последний алтарь во имя Его разрушила Инквизиция. Она держала веру в такое божество за святотатство хуже любой другой ереси. У Его алтаря даже креста не было — отобрали, переплавили на мечи, да толку? Пришли не через день, а через два и всё равно снесли часовенку, как будто та была обителью всего зла в мире. Маленькая святыня большому богу оставила после себя только яму в земле и два кирпича друг на друге посреди выжженной травы.       Вагор плакал. Прижавшись головой к мёртвой земле, он молился своему богу отчаянно, громко и тихо, яростно и горько. Собственное постыдное бессилие железным прутом обхватило глотку и душило так, что каждый вдох давался тяжело и с надрывом. Самодельная ряса Вагора порвалась и закоптилась — он бегал по пожарищу, проклиная вслед уходящую Инквизицию, чтобы затем упасть на колени посреди затухающего огня и умолять бога наказать врагов.       Но его бог молчал.       Но Он есть. Точно есть. Как же так? Почему?       Вагор ударился щекой об острый сколотый кирпич, опускаясь ещё ниже, пока твёрдая обгорелая стерня впивалась в ладони. Может быть, он последний, кто ещё верил и готов был отдать своему богу любую жертву, лишь бы тот не был забыт и оставлен здесь, в грязной яме посреди дымящегося пустыря.       У Вагора ничего не осталось, кроме той часовенки. Он оплакивал её сильнее, чем повесившуюся в хлеве мать. Давно это было. Сколько таких алтарей разрушила Инквизиция за годы его скорби? Не меньше чем сотню... Сам он, как эта часовенка, обособленно стоял в страшной глуши, взывая к богу, в которого никто не верил. И даже это у него отняли.       Вагор плакал, до крови впиваясь в своё лицо ногтями. Что же делать? Почему он выжил? Неужели Инквизитор насмехался над ним, что бог исчез из этого мира раньше, чем Его раб? Всех убили, деревню сожгли до последней землянки, а он, Вагор, не сбежал с криком и не кинулся с ржавым ножом на конных всадников. Он бросился, хромая на ломаной-переломаной ноге, к старой тонкой часовенке, накренившейся правым боком на косом деревянном столбе...       После смерти матери Вагор отказался от своих исследований. Раньше он думал, что для достижения всеобщего счастья необходимо только совместить науку и магию. Пока вера в дело грела грудь, Вагор не слышал насмешки окружающих. Но он не нашёл верной пропорции и оказался на краю света, один на один с последней спрятанной ото всех часовенкой бога Смерти. Бога, названного в честь того, с чем Вагор боролся своими исследованиями.       Хорошо, что его за них не сожгли.       Жаль, что его за них не сожгли.       А мать позора не выдержала.       Вера не успокоила Вагора. Ввела в эмоциональную кому, где допускалось только слепое раболепие и не было места другим, гнетущим, мыслям.       Он незаметно для себя достал из-под рясы трухлявый нож, положил руку на два кирпича, которые от того чуть не обсыпались в труху. Вагор перехватил ходящую туда-сюда рукоять и неряшливо опустил лезвие на кожу. В — он не почувствовал боли. Е — слёзы заволокли взгляд, но эта мелочь не могла остановить его. Р — кровь выступила из глубоких борозд и потекла, собираясь бордовыми каплями. А — нож в руке дрогнул и ушёл вниз, оставляя длинную красную полосу ниже буквы.       Тяжёлый злой воздух колол и царапал лёгкие, вдалеке дотлевали развалины изб и трупы попавших под руку Инквизиции крестьян. Вагор посмотрел в небо. И на удивление, оно представилось ему таким светлым и голубым, каким он никогда в жизни его не видел. Вместе с тем, Вагор почувствовал на плечах неподъёмную ношу ничтожности. Он ничего не смог сделать: ни добиться успеха в исследованиях, ни помочь матери, ни спасти её, ни даже сохранить часовню бога Смерти, последнего, на кого он надеялся и за кого цеплялся.       Вернуться бы в детство хоть на денёк и врезать самому себе. А потом обнять. И тоже расплакаться. Извиниться и попросить убиться маленького мальчика, который, пусть и вырос, остался таким же крошечным и незначительным. Лично толкнуть с обрыва, лично выкопать для него могилу и оплакать то, чем он никогда не станет.       Вагор взял нож двумя руками. Они тряслись — он не ел несколько дней, да ещё и ужасно хотел пить. Железо обернулось к его лицу, точно голова змеи, которая готова броситься на жертву в любую секунду. Так и произошло: тупое лезвие глубоким укусом впилось в щёку. Нож скользящим движением прошёлся под кожей и не без труда выгрыз кусок щеки. Тот обрывком кожи и мяса упал вниз. Кровь хлынула быстрее, чем ранее на руке. Вагор закричал, но не остановился и уже прицелился лезвием на вторую щеку.       Ненависть к себе оглушила. Он больше ничего не чувствовал, кроме желания закончить начатое.       — Забери меня отсюда! — хрипло заорал он, совсем не так громко, как думал. — Неважно куда... Куда угодно, далеко! Пожалуйста...       Вагор к своему непониманию не увидел на небе никакого знака, что был услышан. Снова он сделал недостаточно. Но, может, дело не в прекрасном ясном небе, а в глазах, смотрящих на него?       Вагор бы испугался, как быстро его наполнила ледяная решимость, если бы мог ещё что-то чувствовать. Но он просто снова занёс нож, чуть выше, чем раньше.       Было до тошноты больно. Крик не помогал ни опомниться, ни перетерпеть. Рыжеватая сталь гладко вошла в глазное яблоко и задела бровь — снова струя крови брызнула в стороны, окропляя нос и рот. Второй удар, проворот, что-то вытекло из глазницы — и кровавая пелена стала единственным, что видел обезумевший Вагор.       Он упал, совсем обессиленный, и на ощупь по-собачьи пополз вперёд. Обратный отсчёт вёлся ударами сердца, которое билось так быстро, словно он несколько часов уходил от погони. За спиной осталось разве что прошлое. Вагор ему множество раз проигрывал. Однако об этом он больше не думал. Боль стала очищающей — кроме неё, думать о чём-то ещё стало нереально.       Ладонь коснулась края ямы, грязь посыпалась вниз и Вагор, не сопротивляясь, скатился на дно. Его не пугало падение, наоборот, он боялся, что не найдёт в красной пустоте могилу своего бога. Припав срезанной щекой ко дну неглубокой ямы — это тоже было больно, песок и щепка легко впивались в рану, — в голове Вагора выжигалось буква за буквой. Вера.       Он чувствовал это слово, текущее по руке — вера.       Вера.       Верить.