Часть 1

Минотавр Минос вышел в коридор, и, обессиленный, освобождённый от необходимости быть великим царём и держать лицо вопреки всему, сполз по стене. Стражи здесь не было. За дверью проклятых покоев глухо кричала его жена — она уже разродилась, и сейчас просто истерила, осознавая, что явила на свет. Как будто бы ей одной было тяжело! Как будто бы это ей одной позор и кара! А ведь начиналось всё мирно — и первый ребёнок, девочка, тотчас наречённая Миносом Ариадной, была совершенно обычной! А потом? Потом всё рухнуло. Минос сам едва чувств не лишился, увидев это… чудовище? Назвать явленное чудовищем — польстить! Людской облик до головы, только кожа серая, а вместо головы чудовищная голова быка! Минос очень хотел бы потерять сознание. Он знал, что его супруга — дочь бога Гелиоса, ему неверна. Он и сам не был ей верен. Но одно дело выбирать красивую девицу из числа прислужниц, а другое дело явить на свет…такое. Осознав происходящее, его жена, правда, попыталась как-то отбиться, что-то говорила ему про Посейдона, глупая! Миносу уже не было дела до того что произошло и с кем. Ему надо было скрыть эту погань, их уже общий позор, ведь иначе — конец светлым дням. Это ей, дочери богов, открыт божественный замысел. Ему, Миносу, до него далеко. Он отрёкся от божественного собственного рождения и ушёл в дела земные. «Объявить его мёртвым…» — пришла спасительная мысль, и Минос заставил себя подняться. Скорби или не скорби, а делать что-то надо. Иначе будет паника, сумятица и совершенно ненужные слухи. –Уберите его! Унесите! Утопите! — верещала за дверью его царица, рыдала и кляла своего отца, Посейдона и Зевса. Те были глухи. Слышать её крики оставался Минос. «А может…убить?» — ещё одна спасительная, почти паническая мысль. В конце концов, у него уже есть дети! И сыновья, и дочери — выбирай! Или лучше сказать, что ребёнок был один — Ариадна? –Уберите! — рыдания царицы стали невыносимы. «Убить успеется», — Минос понял, что бессилен. Это был даже не его ребёнок, но это был всего лишь ребёнок, и Минос, хоть и был жесток, хоть и был царём и даже имел божественное происхождение, а всё же был человечен. Минос вошёл в покои жены. Та, в окружении перепуганных прислужниц и повитух картинно рыдала, периодически переходя на брань в их сторону. Себя она — дочь бога солнца — винить даже не думала. Она винила всех. Минос не взглянул на её истерзанную ярость, в которой смешалось всё, что было ему отвратительно: страх, истерия, извращённое довольство от памяти с кем она легла… Минос оглядел перепуганных женщин, нашёл взглядом старую повитуху, показал ей два пальца, спрашивая, таким образом, где есть второй ребёнок? Колыбель с Ариадной он видел. Повитуха едва заметно указала на дверцу позади себя. Одними глазами, тонко угадывая своей житейской мудростью, что более явного жеста не стоит делать. Минос прошёл к указанной двери, его жена, наконец, заметила присутствие супруга и всхлипнула: –Я не виновата! Слышишь? Я не… –Молчи, — равнодушно бросил Минос, — сейчас не тот разговор. Он вошёл, пригнувшись, в низенькую комнатку. Обычно здесь ждали прислужницы или кормилицы, а сейчас здесь укрыли не его сына. А ещё… –Ты кто? — Минос не ожидал встретить рядом с чудовищем, мирно спавшим в колыбельке так, словно оно было обычным ребёнком, хоть одну живую душу. В его миропредставлении от чудовища должны были отвернуться все, испугавшись и презрев его вид. А тут — совсем ещё девчонка, глазища большие, но боится не чудовища, а царя. Сама прямая, тонкая, коса чёрная, толстая её лицо ещё больше бледнит. –Я…Ксатка, — пискнула девушка, не смея даже взглянуть на царя. Минос прикрыл глаза, набираясь терпения. Обычно когда он задавал такой вопрос, он хотел получить всю возможную информацию: род службы, происхождение, возраст. Слуги и приближённые это знали, а эта была какой-то дурочкой. –Кто ты есть? — уточнил Минос, овладев собой. Этот день уже принёс ему много печали, не надо обижать блаженную. –Повитухина дочка я… сама хотела быть, мой царь, а царица велела скрыться. Я и сюда. — Ксатка говорила обрывочно, очень боялась, и вдруг она, заметив, что Минос её едва ли слушает, проследила за его взглядом — царь, конечно, смотрел в колыбель к чудовищу. –Царь! — Ксатка в отчаянном исступлении бросилась на каменный пол перед царём, схватилась за его колени, — царь, не убивай его. Не убивай! Дитя он! Минос даже испугался такого напора. Затем устыдился: неужели взгляд его был страшен? –Не убью, встань, дура! — велел он и Ксатка, всё ещё дрожа от страха за его решение, посмела поднять на него заплаканные глаза. Её взгляд — такой чистый, со следами настоящих (не то что у его супруги) слёз, её искреннее отчаяние, дрожащие губы — всё это заставило дрогнуть сердце Миноса. Он оглядел Ксатку уже иначе, заметил трудовые (в таком-то юном возрасте) руки, аккуратную ленту в волосах, бедное, но подшитое и чистое платье… В его голове зрела авантюра. Полагаться умом на какую-то девицу было глупо, но Минос был уверен — в случае чего, прибьёт проклятое чудовище и дурочку. А действовать было нужно. –Слушай, девушка, — Минос начал издалека, — неужели ты его не боишься? –Как его можно бояться, мой царь? — изумилась Ксатка и склонилась над колыбелью, — взгляните, мой господин, какие у него чудные пальчики. А видели бы вы его глаза…но сейчас он спит. Минос ничего чудесного не видел. Пальчики показались ему уродливо кривыми. Но он промолчал об этом, сказал лишь: –Ксатка, а как же голова быка? –На то воля небесная, — девчонка даже не смутилась. Зато смутился царь. Смутился и решился. *** Царица ждала у дверей, сгорая от любопытства и страха. Она была уверена в том, что Минос прибьёт чудовище, но как не слушала, прислонившись к дверям, как не ждала — никакого звука! Наконец, он появился. Смущённый, но решительный. –Он мёртв? — спросила царица высоким от волнения голосом. Она знала, что Минос понял про её неверность. Но дело было даже не в том, что они оба были неверны друг другу, а в том, что она так попалась. Так глупо! –Думаешь, я убью твоего сына? — едко поинтересовался Минос. — Он будет жить. Вдали от людских глаз. Но будет. Царица попыталась возмутиться, но Минос покачал головой, предупредил: –Вот даже не пытайся, иначе, клянусь Зевсом, утоплю тебя, и плевать мне на твоего бога солнца. Царица кивнула — что ж, хорошо, она готова молчать. Главное, чтоб её не вмешивали. –Займись Ариадной, — посоветовал Минос, направляясь к дверям. Его ещё жгло от ярости и обиды, от страха перед чудовищем, которое он увидел, и от стыда перед девчонкой, которую он назначил в няньки (или в корм, чтоб не убивать этого монстра просто так) этому… Минотавру — так его назвал Минос. Заклеймил своим именем, признавая: мой сын, моё чудовище. И даже скрытое, и даже явленное от греха моей супруги — всё равно моё. –Ты же понимаешь, что я не виновата? –спросила царица, желая убедиться в расположении своего супруга. Минос обернулся к ней: –Конечно, это всё звёзды так сошлись. Стерпеть ядовитой насмешки царица не смогла. Уязвлённая гордость швырнула её к царю, заставила схватить его руки, чтобы сию же минуту вернуть власть над ним и вытребовать прежнего отношения. –Уйди! — Минос оттолкнул ее, и она упала, зашлась в очередном картинном рыдании. *** Кносский подземный лабиринт умеет хранить тайны. В нём почти тысяча закутков и комнатёнок, пять сотен хитро переплетённых галерей и переходов, сто шестьдесят три тупика, семнадцать коварных обрывов в пропасть, восемьдесят три хода имеют в своих стенах ядовитый подземный газ, в четырёх галереях камни остры и пропитаны ядом… И всё это великолепие, весь этот страшный мир для двоих –для Минотавра и Ксатки. Всё это возвёл, пряча позор и кару, Минос. Он нанял лучшего архитектора — Дедала — и тот не подвёл, в строительстве так разошёлся, что едва сам отыскал выход. Теперь выход знает лишь Ксатка. Она постарела, но не исчезла ясность её взгляда и вера в Минотавра. И даже когда он задрал первого кролика в два года, уже перерастя внешне десятилетнего отрока, Ксатка не потеряла веры. А Минос потерял. Сначала Ксатка ходила в лабиринт каждый день. Она носила маленькому Минотавру овечье молоко (Минос не нашёл кормилицу для чудовища — оно было очень прожорливым), затем, когда у Минотавра прорезались острые треугольные зубы (в полгода), стала носить ему мясо и рыбу. Минос, спустившись раз с нею, с отвращением смотрел, как яростно набрасывается на жареную баранью лопатку чудовище. –Ему мало света, — сетовала Ксатка, вытирая перепачканный рот Минотавра. Минотавр давался охотно. А когда Ксатка достала костяной гребень, с готовностью подставил уродливую бычью голову и прикрыл глаза в наслаждении. Минос мрачно смотрел на это, но молчал. Поднявшись, распорядился посылать в лабиринт не только еду, питьё и одеяла, но и свечи. Это было не из добродетели перед чудовищем, это было из сочувствия к Ксатке. А она не унывала. Почти переселившись в лабиринт, учила своего подопечного алфавиту. Он больше рычал и скалился, но в итоге научился произносить первые слова. Слова давались ему с трудом, были глуховатыми звуки, но Ксатка довольствовалась и этим. –Ма…ма, — прорычало чудовище, ткнувшись под тёплый бок Ксатки. Пока она дремала на одеялах. Ксатка дёрнулась, попыталась объяснить, что не мать она ему, но слова застряли у неё в горле. Глаза чудовища были полны удивительного чувства, и Ксатка уткнулась в бычью голову, рыдая. –Боги…– прошептал Минос, когда Ксатка доложила ему об этом. — Кому расскажешь так и не поверят! Минос не рассказывал. Любопытство и отвращение плели ему годы. Ссоры с царицей, воспитание детей, и особенно красавицы — Ариадны, явившуюся в ту проклятую ночь и не знавшую своего проклятого брата, томившегося в лабиринте. Ксатка полностью обустроилась под землёй. Ей было разрешено покидать это место, Минос даже намекал на то, что она может уехать и выйти выгодно замуж — обещал позаботиться, но Ксатка возражала: –У меня дитя. Он, мой царь, вам не нужен. А царице… Она осекалась. Минас, впрочем, понимал и без слов. Царица знала что где-то есть её отродье, жаждала добраться до него, скрыть свой грех окончательно и не могла — Минос постарался на славу. *** Минотавру семь лет. Он ростом с Ксатку. Он знает порядка двадцати слов и умеет общаться с нею. Минотавр уверен, что весь мир вокруг — это лабиринт. Ксатка пускает его поиграть и порезвиться, но не тогда, когда прибывают корзины. –Ма-ма, — Минотавр обводит огромной сильной рукой пространство вокруг себя, — это-о?.. Минос — мудрый царь, а не понял бы вопроса чудовища. Ксатка понимает, потому что ей он не чудовище: Минотавр спрашивает, почему он живёт здесь. –Это твой мир, — отвечает Ксатка, стараясь не выдать слёз. Ей безумно жаль, что Минотавр не увидит солнца, не вдохнёт ветер. — Здесь нет врагов. –О-о? — переспрашивает Минотавр. Ксатка объясняет, сопровождая жестами свои слова: –Тех, у кого меч. Минотавру семь лет и он ещё ребёнок. Он слушается «маму» и ест противные его желудку овощи, а не только мясо и рыбу. Минотавру десять лет — он перерос Ксатку на две головы. Он излазил весь лабиринт, кроме той единственной дверцы, хитро спрятанной…там оставляют еду, и там же выход. Единственный выход. Минотавр о нём не знает. –Ма-ма…– Минотавр указывает на корзины с едой, что тащит Ксатка, — у? Ксатка понимает его вопрос: откуда берутся корзины? –Это друзья, — объясняет Ксатка, — люди, у которых сердце. Минотавр прикладывает руку к тому месту, где должно биться его сердце, вопросительно смотрит на Ксатку: –Да? –Да, — Ксатка касается своей груди, — у меня сердце, у тебя сердце. Это делает нас живыми. Минотавр долго думает. Ему десять лет, он задаёт много вопросов и знает сто слов, но совершенно не знает мира. Овощи он ненавидит, и старается выкинуть, но когда Ксатка смотрит на него, ест их старательно. Он прожорлив, предпочитает мясо. Минос посылает уже не готовое мясо, а сырое. Если сказать честнее — живое. Живая овца или живой баран развлекают Минотавра больше, чем простое изучение лабиринта. Тут охота, тут инстинкты чудовища. Минотавр каждый раз радостным рёвом оглашает округу, поймав добычу, потом тащит гордо к Ксатке: –О! Ксатке тошно. Но она не подаёт вида. Улыбается, хвалит Минотавра. Тот могучей рукой отрывает целую овечью ногу и протягивает ей, другой рукой касаясь груди, где, верно, тоже бьётся сердце: –Люди! У! тут. Ксатке всё понятно: это вместо корзин. И он даёт «маме» угощение, от сердца. Ксатка отказывается, от запаха крови её тошнит. Минотавр грустнее, Ксатка показывает рукой на свой живот: –Много еды. Она ест овощи и фрукты, которые теперь отвергает с поразительной частотой Минотавр. Ксатка ложится в уголок, где чуть светлее и чуть теплее, прикрывает глаза, не сводя до последней возможности взгляда со свечи — она и сама долго не была на солнце — Минотавр рвётся с нею, рычит: –О-о! — и показывает людей с мечами, так он хочет показать, что должен пойти с нею, чтобы защитить её от врагов. Всё общение Ксатки с миром сведено до коротких писем Миносу в корзину с остатками еды и посудой. Ксатка уже засыпает, когда Минотавр накрывает её одеялом. Минотавру четырнадцать и он на две головы выше рослого крепкого мужчины. И это тот год, когда Минос, этот расчётливый и мудрый царь, уставший от своей жизни и тайн, решает разнообразить меню чудовища. Расчёт прост: людей надо держать в страхе — неумолимо ползут слухи о чудовище, и многие лезут посмотреть, кто живёт в лабиринтах. На ком держать в страхе? На преступниках. Минос отправляет парочку для пробы. Минотавр сносит им головы и долго рвёт плоть, почуяв то, что прежде не чуял — страх. И этот страх пьянит его натуру, открывает чудовище. Ксатке кажется, что и её жизнь кончена, она сидит в уголке, постаревшая, никому не нужная, и смотрит на кровавый пир того, кого сама жалела и кого полюбила за годы. Она, отдавшая жизнь за то, чтобы ребёнок рос хоть в каком-то подобии покоя, теперь ему ничтожна. Минотавр обгладывает кости, поворачивается к напуганной Ксатке, хмурится, пытаясь сообразить: –О-о? –Не враги, — шепчет Ксатка. Минотавр хватается за сердце, спрашивая: –да? –Нет, не друзья. Ксатка не понимает кто эти люди, но Минотавр ждёт ответа и для него Ксатка должна придумать историю. –Мя-со, — жалобно возражает Минотавр. Он не рассматривает Ксатку как добычу. Она не пахнет страхом. Она пахнет разочарованием. — Да? Ксатка должна решить, и она понимает, что ей остается только согласиться. Не потому что Минотавр плохой, а потому что он не видит разницы между овцой и человеком. Да и как ему эту разницу увидеть? Вечное наказание, заточение ни за что, и вот — Минос придумал как использовать Минотавра. –Да, — соглашается Ксатка. Минотавру четырнадцать. Он знает вкус человеческого мяса и всё чаще смотрит на дверь, из которой Ксатка выносит корзины. *** –Его надо убить! — шипит царица, — это угроза! –Пока от него больше пользы, — меланхолично возражает Минос. Это не такая уж и правда, расходов на содержание Минотавра много, но все это меркнет по сравнению с желанием причинить супруге боль. Царица раз за разом уходит ни с чем. Она смотрит на красавицу Ариадну, прикидывая, что сейчас её отродью должно быть столько же лет. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… Ариадна влюблена, много читает, прекрасно поёт и вышивает, совершенно не зная, что где-то под землёй её брат-чудовище пожирает людей и едва-едва осилил две сотни слов. Ариадна таится от матери, потому что знает, что той есть до всего дела, и не подозревает, что её брат-монстр не скрывает от своей «матери» ничего и даже своих мыслей, пытаясь постичь, почему его заперли. Он уже понимает, что это наказание. Но не понимает за что. –По-че-му-у? — тянет Минотавр и мечется, мечется. — Ма-ма? –Они боятся тебя, — объясняет Ксатка. — Боятся, понимаешь? они думают, ты зло. –О-о? — удивляется Минотавр. — Я? Он не понимает, почему он зло. Зло — это люди с мечами, это огонь, это убийцы — так объясняла Ксатка. А он какое зло? –Они так думают. Минотавр хочет объяснить, что он не зло, и может доказать это людям. Ему бы выйти, выйти из тёмной духоты лабиринта наверх и только доказать! Он не знает что наверху, но люди, посланные Миносом, пахнут особенно. Особенно пьянят. Минотавр не находит слов. Но Ксатке они и не нужны. Она берёт огромную руку чудовища своими маленькими руками: –Они ошибаются. И так идёт жизнь, день за днём, а где-то далеко раскручивается совершенно другой сюжет: Ариадна влюбляется в Тесея, сначала на насмешку, а потом на крепкую мысль царице Миноса. Тесей — от рода героев, посланный бороться с чудовищами, сам не знает какая сила, какой рок привёл его сюда. Но он встретил Ариадну и хочет быть с нею. Желание его крепко от того, что недолговечно, но он молод и не знает ничего о долговечности. Ариадна знает — отец не позволит. Отец не такой судьбы ей желал. Не с таким! В отчаянии идёт Ариадна к матери, не зная, к кому ещё пойти, и та, о чудо, даёт ей решение, а заодно и вкладывает в руку клубок ниток: –это нити от полотна Гелиоса, моего отца, отдай их ему. Остальное в моих руках. В эту минуту царице нет дела до дочери, до её судьбы, она нашла решение того, как скрыть свой позор. Но Ариадне кажется, что она обрела материнскую поддержку, и она счастлива. –Не бывать этому! — кричит Минос, — какой-то… –Не отказывай, — змеино уговаривает царица, — пошли его в лабиринт. Его там или сожрут, или сгинет он! Скажи, что это испытание, что дашь ты дочь свою не сразу, а как увидишь, что Тесей достоин. Миносу не нравится гладкость слов жены, но он вынужден решать и объявляет: –Если ты, Тесей, выйдешь из лабиринта живым, с головой чудовища, что там есть, ты получишь мою дочь. Ариадна даёт Тесею клубок ниток и обещание молиться за него. Минос хмурится — затея ему не по нраву. Но как забрать ему царское слово? Одна царица довольна — клубок от нитей Гелиоса не позволит Тесею заплутать в лабиринтах, верно выведет, а если сгинет — тьма с ним! *** –Ма-ма…– хрипит Минотавр, и его горло издаёт отвратительные булькающие звуки. Огромная бычья голова покоится на коленях сгорбленной женщины, а виновник её горя стоит тут же, рядом, в полном вооружении, обомлевший. Он рассчитывал встретить чудовище, ведь он — герой. А встретил с ним женщину и услышал страшный крик боли, когда его клинок пронзил глотку Минотавру. –Не плачь, миленький, не плачь, — шепчет женщина и целует эту голову, и касается огромных ужасных окровавленных его рук, — скоро всё кончится, всё кончится. –Больно…– хрипит Минотавр и кашляет, задыхаясь. Сужается темнота его лабиринта, темнота, так и не давшая ему ни одного ответа, давит и глушит, утаскивает куда-то в темноту. Последний рывок, последний вскрик: –Люб-лю… Она не говорила ему о любви, но он откуда-то её узнал и переложил как умел, на всё её несчастное существо. И это торопился сказать до того, как дрогнул в последний раз. –Я не знал! — Тесей бледен и жалок. — Я же не знал! Мне сказали, он чудовище. –уйди! — кричит Ксатка, — уйди откуда ты явился, прочь! Прочь! Она задыхается, заходится в истерике и не видит уже ни бледного жалкого героя, ни такого же жалкого царя со стражей (откуда взялись?), ни торжествующую царицу — никого. Её мир кончился. Она вышла из лабиринта и безумно хотела остаться в нём, а чьи-то безжалостные руки тащили её от тела чудовища. –Да будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты! — кричит Ксатка, и страшно сверкают её безумные глаза. — Да будьте вы… Минотавру было семнадцать, и он знал уже три сотни слов, но понял смысл самого главного, одного слова, и его поспешил произнести, умирая. Чудовище, что с него взять.