***

«Великий Монстр, что согрешил, Решил в костёл вдруг в ночь спуститься. Без всяких просьб, без лживых слов, Ему лишь нужно помолиться. Признать себя, воспеть грехи, Чтоб Монстру снова возвратила Густая тьма слепой войны, Ту, что увела с собой в могилу.» (из книги о пророчествах)       Это была одна из тех летних ночей, которые она так любила: тёплая, с лёгким ветром, приносящим вкус и ощущение пьянящей свободы. С бесконечным чёрным небом и мириадами звёзд, зависших высоко-высоко и манивших к себе. Ей бы здесь точно понравилось — он понял это почти сразу, как только ноги мягко коснулись земли и он огляделся.       Мальбонте спустился сюда впервые. Без неё.       Фонарь у храма, что был впереди, отбрасывал причудливый свет на ближайшие окрестности, перекрашивая их под стать витражам своего величественного собрата: фиолетовая трава, неровный ромб красного и голубого асфальта, оранжевая невысокая изгородь, переходящая в серую полутень там, где область света обрывалась. Земные вещи, как оказалось, тоже могут быть красивы.       Он двинулся вперёд, отстранённо замечая, что вокруг не было людей — только его пляшущая тень в ночных огнях, неярко прочерчивающих пустынные магистрали улиц. Мальбонте привык к одиночеству, оно никогда его не тяготило, но почему-то сейчас, в этом мире, её мире, ощущалось как нечто чужеродное.       Храм был открыт несмотря на позднее время суток, оставаясь чуть ли не единственным оплотом для заблудших душ, решивших вдруг просить о помощи или же пришедших сюда по какой-то иной нужде. Все рано или поздно оказываются здесь, у массивных кованых дверей, в надежде получить избавление от своих проблем и печалей.       Вот только Мальбонте пришёл не за этим.       У него не было просьб, ведь война закончилась — он убил Шепфа, как и хотел. Вопреки всему обошлось без апокалипсиса: небеса не рухнули, твердь земная не разверзлась, ничего такого, — и это здорово подорвало авторитет, пропаганду Цитадели, лживые слова и заверения которой больше не имели власти над умом массы. Казалось, ничего не поменялось: шестерёнки быстро подстроились под новый лад, все просто продолжили жить так же, как и раньше. Но одно исключение всё же было — равновесие. Оно и правда наступило, поначалу шаткое и хрупкое, с каждым днём всё более обрастающее поступками ангелов и демонов, делавших тот или иной выбор. Чаши весов оказались на одной линии, и идеалист в душе Мальбонте получил удовлетворение. Вот только оно было несравнимо с тем спокойствием, которое он ожидал ощутить по окончании войны. Потому что его не было. Совсем. Его душа, — некая аморфная субстанция, или о чём там так часто говорила Вики, — изнывала так, что это приносило вполне ощутимую физическую боль. В нём словно образовалась чёрная дыра, которая безжалостно засасывала внутрь себя всю его энергию, силу, желание жить. Ведь оказалось, что за столько веков он так и не научился справляться с потерями.       Прощение? Оно ему не нужно, потому что Мальбонте сделал всё, что дόлжно. Ни единой ошибки: каждый выбор, каждая смерть, — всё было правильно.       Правильно, да, вот только не с ней.       Единственное, чего он хотел — вернуть Вики и именно поэтому оказался здесь, у дверей храма, что легко поддались сейчас, пропуская его в свои недра. Пространство внутри ощущалось иначе: все окружающие звуки пропали разом, концентрируясь впереди, в самом центре храма — алтаре, чувствительно вибрируя там. Ему стоило чуть повернуть голову, и Мальбонте увидел бы потоки энергии, серые, прозрачные, похожие на предрассветный туман над рекой, рядом с тем местом в лесу, которое так ему полюбилось. Вокруг тела образовался вакуум, словно он оказался под невидимым непроницаемым куполом. И этот купол вдруг начал сжиматься, а пространство давить, оседая сверху, стараясь подогнуть колени, и Мальбонте почувствовал себя атлантом, удерживающим всю вселенную на плечах. Странно было ощущать такое подобие беспомощности, потому что этот вес оказался почти неподъёмным: когда он повернулся вправо, к исповедальням, ступить шаг оказалось слишком тяжело.       Бремя вины всегда клонит к земле. Чем ближе к земле, тем ближе к смерти.       Удивительный парадокс, но обитель надежды, умиротворения, всепрощения и якобы самого светлого, что есть в этом мире, безнадёжно пропах смертью. Мальбонте не знал, привёл ли он её с собой, стелящуюся вязким липким шлейфом у ног, либо же она всегда была в этом месте, тихая и неизбежная, просто другие её почему-то не замечали. Рядом с тем, где царит жизнь, всегда будет править смерть — таков закон равновесия.       Он оказался внутри, отделённый решётчатой перегородкой от пожилого мужчины, облачённого в чёрные одежды. Будто снова в клетке, запертый в тюрьме, потакающий своим грехам и яростной мести. Злость не успела всколыхнуться в нём и затопить всего, замирая где-то на уровне солнечного сплетения, сворачиваясь холодными кольцами. Зато горло сжалось так, будто бы могучая невидимая рука решила вдруг сжалиться над ним и отправить в небытие. Это была бы очень лёгкая смерть. Совсем не такая, какую он ждал и на которую рассчитывал. Нет, для него не будет ничего так просто.       Мальбонте медленно сел, повернул голову, и мужчина за перегородкой услышал сдавленный, хриплый голос.       — Пастырь, я согрешил…