Часть 1

Джекс влетел в уборную, не замечая, как дверь с оглушительным грохотом ударяется о стену театра. Боль. Больно. Глубоко. Жгуче. Внутри, в груди. Пальцы до скрипа сжимают ткань комбинезона, пока он пытается не сойти с орбиты. Что он ей сказал? Что он ей сказал? ЧТО он сказал?! Попытка сделать вдох провалилась. Снова пытается втолкнуть в ошалевшие от подступающей паники лёгкие хоть каплю воздуха, но выходит лишь жалкая, рваная, унизительная задышка. Грудная клетка сжалась, будто кто-то давил сверху, руки едва успели схватиться за столешницу и открыть кран, его заносило, он почти падал. В голове всё вертелось, бешено молотилось: его же слова мерзким, до рвоты подташнивающим эхом отдавались внутри, выворачивая и рвя внутренности в кровавые клочья, скручиваясь в животе в тугую, болезненную сингулярную точку. «Переживу». Блять. Нет. «И, наверное, забуду о тебе». Хрипит, пытается остановить свой распад, причиняя лёгким боль. «Переживу. И, наверное, забуду о тебе». Нет. Блятьблятьблять. «...только чтобы тебе было ещё больнее». Сука. Замирание, оцепенение от этих слов, выжигающих всё живое на тысячи километров вокруг, в её глазах. Что он сделал? Что он вывалил из своего поганого рта? Это всё должно было закончиться намного раньше, задушиться на корню, не успев вырваться наружу. Почему он не остановился раньше? Это то, ч-ч-что ты хотел. В голову начала заползать тьма — цепкими лапами хваталась за череп, проникала прямо до мозга, чтобы проецировать его падение снова и снова, снова и снова, как навязчивую рекламу по телевизору. Картинка за картинкой — тот гнилой концерт в зале, и как стекленеют глаза Помни, когда Джекс ломает всё то хрупкое, эфемерное, что успело построиться за короткий срок их приключения. Внутри что-то снова обрывается. Раз за разом. Раз за разом. Раз-з за разом-м-м. — Нет... я... н-не хотел... Паника не отступает — его трясёт над умывальником, а голоса извиваются, обманчиво мягко ласкаются кошками, желая распять голову. Ты сделал всё пр-р-равильно... её нужно было оттолкнут-т-ть... — Уйди... — сквозь зубы, с усилием воли, шипит кролик. Чувствует, что ещё немного и упадёт в бездну. Пугающий до оцепенения холод начинает стягивать тело в судорогу, сжимает горло до сухого удушья — всякий раз, когда эта дрянь накрывает его снова. Она больше не будет помехой... — УЙДИ! Всё ос-с-сталось в прошлом: и Помни, и Риббит... «Концентрируйся на воде, ну же. Всё хорошо, всё в порядке, дыши. Ты должен это вынести. Это не так сложно, видишь?» Иди к н-н-нам, Джекс. — ДЖЕКС! Резкий, пронзительный голос пытается пробиться сквозь густую мешанину ярких пятен перед глазами. Кролик сначала решает, что это очередной глюк — он слышит его едва-едва, тонущим среди других голосов в собственной голове. Что-то, кажется, смыкалось вокруг него, передавливая живот. И только спустя время он понял, что это вовсе не метафора — что-то на самом деле стягивало его, как железные тиски. Заставляя обратить внимание. —...екс, всё хорошо, всё в порядке! Я здесь... Он часто моргает, будто пытаясь выморгать из реальности то, что не может быть правдой. Медленно опускает голову — и видит тонкие ручки в красно-синих перчатках, отчаянно, почти судорожно сжимающие его в кольце. Это невозможно. Просто не может быть. Не после того, как он… — По...м-мни?.. — Тише, тш-ш-ш… я здесь… — шепчут мягко за его спиной, почти невесомо, словно тёплую, убаюкивающую мантру-колыбельную, от которой дрожь в груди понемногу сдаётся. Голоса в голове рывком подняли свои морды, как стая ёбаных тварей из подвала сознания. Чужое вмешательство им явно не по вкусу. Они зашипели, заскребли изнутри черепа, захрипели — с отвратной, злобной ухмылкой на каждом звуке, намеренно усиливая глюки, будто смакуя то, как его выворачивает наизнанку. Он только сейчас понял, что уже плачет и трясётся, — будто тело само сдалось раньше, чем мозг признал страх. И что-то подбирается ещё ближе — тяжёлое, давящее, перекрывающее доступ к воздуху, к мысли, к себе самому. Становится им. Нетнетнетнетблять. Не сейчас. Пожалуйста. Она тут. «С-скажи ей свал-л-лить...» Блядство, почему она тут?! Она не должна этого видеть. Не должна быть здесь. Не должна видеть его таким — рассыпающимся, жалким, почти сорванным на край. Больная, жгучая вина поднимается в груди: почему именно сейчас? Почему она? Почему он снова так падает прямо перед ней? Он не хочет, чтобы она видела его таким. Он должен сказать ей уйти. Пытается что-то выдавить из горла, но слова застревают, расползаются в хрип: — У… уй… д... Но его сжимают сильнее, будто в отчаянном протесте. Будто уже знают, что он собирается сказать — и не хотят услышать. — Джекс, ты слышишь?! Джекс?! Послушай м... ен... Он не может. Его втягивает внутрь, рвёт на куски тишиной. Слух глохнет. Голоса — смазаны. Чужие. Он пытается вспомнить, кто говорит — и проваливается дальше. Сознание будто выжимают, сцеживают по капле сквозь чьи-то холодные, цепкие пальцы — и они побеждают. Он проигрывает. Неумолимо. Медленно. С хрустом внутреннего сопротивления. Каждый вдох — короче. Каждая мысль — тусклее. И вот уже не понять, где заканчивается он, и где начинается мы. «Вот-т т-так-к...» Он видит глаза. Цветные. Сотни. Они расползаются по стенам, по воздуху, под кожу — и внутри него тоже. Каждый — живой, влажный, наблюдающий. Он рвётся изнутри, сопротивляется до хрипа, царапает — ногтями, мыслями, остатками себя. Царапает яростно, вслепую, как загнанный зверь, но глаза лишь моргают медленно, плотоядно, и теснее смыкаются вокруг. —...ЕТ, ДЖЕ...С!.. ДЖ...ЕК...С... БЛ...ТЬ... Н...Т... Его тянут — рывками, жёстко — тянут вниз, ломая ось позвоночника, заставляя согнуться почти пополам. Два ярких пятна, вспыхивающих сквозь такие же режущие глаз помехи, ложатся по обе стороны его щёк — горячие, давящие — и вынуждают смотреть прямо, без возможности отвернуться. Вглядеться. Заставляют вглядеться. Карусель? …Нет. Это не карусель. Это что-то гораздо ближе. И гораздо хуже. Что-то знакомое. Что-то такое родное, до боли. Почему? Ему что-то кричат? Слова рвутся до него, как через толщу воды, — глухо, искажённо, будто адресованы не ему. Но его ведь нет. Или… есть? Обрывком. Осколком. Тенью на дне собственной головы. Почему он не помнит, кто он? Почему имя — пустой звук, а мысль о себе — как попытка ухватить дым? — Д...же...с...дж...ек....нет...н...т...дж...с...не...тт...н...т Карусели… их две, и они почти на пределе яркости, пульсируют перед глазами, скользят ближе, ближе… Шёпот — мягкий, едва слышный, тёплый, почти ласкающий кожу. Что-то нежное. Нечто такое, чего не ждёшь здесь, среди этого — зачем? Мы ведь теперь здесь. Нет, не надо. Пытается зацепиться за образ перед ним, как за якорь. Он кажется чувствует что-то мягкое на щеке, на лбу, лёгкое, почти неуловимое, скользящее сквозь толщу собственного сознания. Странное давление на губы — не боль, не опасность, а… близость, чуждая и одновременно необходимая. И влажность. Влажность, которая теперь и на его щеках. И снова шёпот, шёпот, шёпот… рвётся к нему — тонкий, дрожащий, сбивающийся на помехах, цепляясь за каждую щель сознания: «Дж...с...дже...кс...бу...дь...т...т...оста...н...с...я...джек....с...посм...ри...на ме...» Он хватается за это, хотя не понимает почему, — лишь ощущает, что это важно. И это чувство давит, пульсируя в груди, не отпускает, словно всё, что осталось, держится только за него. Голоса с ненавистью зазмеились, будто их подожгли, — мерзко пузырясь и плавясь, как плоть под невыносимым жаром. Отворачивают глаза. Она зовёт его? Это имя? Его имя… да, его имя скользит сквозь губы, сквозь воздух, и бьёт прямо в сердце. Джекс… это он, да? Есть мы, но кажется, есть он — отдельный, чужой и одновременно родной. И есть она. Кто она? Она ли? Или только отголосок? Почему она так близка, будто вплетена в него изнутри? Почему её присутствие — тёплый ток под кожей, почти его собственная мысль? Она… плачет. Почему? Ей больно… или больно из-за него? Слёзы скользят, горячие, почти прикосновение, и тянут его к себе. Она чувствует, как он откликается — медленно, осторожно, её лицо приближается ещё ближе. Руки скользят по щекам мягко, едва ощутимо, оставляя тепло и следы прикосновения. Он… кажется, знает её. — Дже... Дже...кс... слы...шишь меня?...пожа...луйста...будь...ту...т...бу....дьту...т...пос...мотр...и...на... Немного получилось вглядеться. Две карусели — и вдруг они превращаются в глаза, которые вглядываются в ответ с надеждой. Дикие. Напуганные. Такой страх в них, что он сам ощущает, как холод пробирает спину. Джекс поднимает руки, почти на автомате, словно ведомый внутренним импульсом, и мягко кладёт свои ладони поверх чужих, чувствуя тепло и давление, чужую осторожность — и собственное тело оживает от этого. Успокаивается. Он узнаёт её. Она же... — Пом... Девушка вздрогнула, её и без того большие глаза расширились, судорожно бегают по лицу, пытаясь убедиться, что он узнал её. Что он видит её. Слышит. Слёзы вновь неудержимо полились по щекам. Пальцы мягко гладят, щупают щёки — осторожно, проверяя. — Да, д-да, Джекс, это я! Это я, Помни! Я здесь! — шепчут настолько близко, что почти в губы. Голоса и глаза начали отступать, стали тише, дали вздохнуть. Чтобы теперь пришла боль. И стыд. И такая глубокая, всепоглощающая вина, что его почти сносит лавиной. Мысли едва успевают ухватиться за то, как он пошатнулся и почти осел на пол, — и Помни уже была рядом, тихо охнув, подхватила его и мягко удержала, не давая упасть. Она сжимает его запястья так, будто мир на секунду исчез вместе с ним. — По... почему... Помн... — Тш-ш-ш… всё хорошо, всё хорошо… — она прерывает поток хриплых слов, каждое из которых отдаётся болью в саднящем горле. Парень чувствует лёгкий поцелуй на щеке — едва ощутимый, но тёплый. Внутри он расцветает, как розы, впивающиеся в грудь; их шипы врезаются в кожу, оставляя жгучие рубцы. Так нежно, что разрывает изнутри. Ладони девушки скользят дальше — по затылку, мягко, но настойчиво. Его тянут ближе, прижимая голову к себе, и каждое движение оставляет тепло, тяжесть и тихую, почти больную близость. Это заставило его прикрыть глаза — не от усталости, а от того, как остро кольнуло внутри от этого. И вместе с тем... Боль. Вливается внутрь, глубоко, как яд. Его трясёт так, что стучат зубы. Каждый вдох выходит рвано, хрипом, словно любая новая эмоция прорывается сквозь сознание и бьёт по телу волной звериного озноба. Господь… как же ему было блядски больно. Тело ныло, будто его начиняли сотнями раскалённых игл — не глубоко, а так, чтобы каждый миллиметр ощущал их. Твари. Как же он их ненавидел. Джекс медленно склоняется вперёд и прижимается лбом к её плечу. И снова чувствует слёзы — свои, смешанные с её — горячими дорожками на щеках. Только сейчас, когда дыхание постепенно выравнивается, приходит осознание: Помни была рядом всё это время. И могла быть ранена. Мысль бьёт в грудь так резко, что перехватывает воздух. Страх, который прежде был направлен в себя, вдруг обращается к ней — сильнее, острее, почти мучительно. Пытается рывком подняться, чтобы увидеть девушку, но его удерживают ещё крепче. — Помни, з-зачем..? Она молчит. Рвано дышит. Короткие, неровные всхлипы вырываются из её груди, будто боится дышать слишком громко, чтобы не вызвать новый приступ. И только прижимает его — отчаянно, судорожно, так, словно в один ужасный миг уже ощутила пустоту вместо тепла. Её пальцы цепляются, за лицо, за шею, плечи, будто ищут подтверждение: он здесь, он живой, он не исчез, не рассеялся. И в том, как она держит его, чувствуется панический страх снова потерять — даже если эта потеря длилась всего несколько оглушающих минут. Так, будто время могло отнять его ещё раз. А он… он просто не верит. Не может. — Как… к… же я рада видеть тебя… — вырывается у неё, прерывисто, почти шёпотом. И это — всё. Искреннее до боли. Стыд. Это бьёт под дых куда сильнее, чем он мог представить. Вышибает воздух. Вышибает опору. Бьёт ножом, распарывая изнутри. Ахуеть. Она рада. Ему. Он ей по-прежнему нужен. Нужен, блядь. Даже после того, как сам же угробил всё светлое, что у них оставалось. Парень может только выдохнуть — тихо, неровно. Обезоруженно до полной сдачи. Его плечи дрожат, когда он поднимает руки и прижимает её ближе, словно только так может убедиться, что она действительно рядом. Маски — сломаны. Карты — раскрыты. Больше нечего прятать, нечем защищаться. И... она ему важна — важнее, чем он позволял себе думать. Теперь это знание режет ясностью. Теперь те слова, брошенные там, в цирке, хотелось стереть нахуй — из жизни, из памяти, из их общего прошлого. Хотелось вырвать их с корнем, будто их никогда не было, будто он не мог так лажануть, так ранить. Вина. Он не может даже мысленно произнести нужные слова. Кажется, стоит ему только попытаться — и сорвётся. Потому что он знает ответ. Потому что чувствует, что не достоин его. Он, блять, не достоин его. Ни одного звука, произнесённого её ртом о нём. Чувства, наконец освобождённые, оголяются до самого корня. Не скрытые, не приглушённые, а настоящие — живые, болезненные, тёплые. Обоюдные. Они проступают в каждом движении, в каждом надломленном вдохе, во встречном биении сердец. И он позволяет им быть — таким, какие они есть. Не прячется. Не имеет сил. Потерял смысл. И его хватает только на жалкое: — Прости... прости, что ты... видела это... ты... не должна была... — Не ух... уходи больше, Джекс, слышишь? Девушка едва заметно приподнимается, чтобы её было лучше слышно: — К-клянусь, если попроб-буешь это снова я... я... — всхлип и лёгкий удар по спине, — убью, ясно?.. Он тихо выдыхает ей в волосы, и этот выдох звучит почти как короткий смех — но не от радости. От того, что иначе он просто сломается. — Д-да… ясно… — прижимает крепче, в голосе срывается хрип, и он сглатывает, словно пытается проглотить всю боль разом. — Только… пожалуйста… не делай так больше. Я… — он запинается, будто слова царапают горло изнутри. — Я мог ранить тебя. — Плевать… — Помни качнула головой у него на плече, и дрожь под его пальцами выдала всё то, что голос уже не мог удержать. Слова найдутся. Станет легче. Но не сейчас. Сейчас — только дыхание, сбивчивое и горячее. Только слёзы. Только тремор рук, которые никак не могут выпустить. Только щемящая тёплая нежность, проступающая сквозь их скомканное объятие на холодном полу. Только общая боль, спаявшая их души так крепко — не разорвать. Только страх, разливающийся под кожей, и то мимолётное облегчение, что приходит вместе с ним — хрупкое, как первый вдох после долгого погружения. Время, Джекс.