I.

— Профессор приходит в сознание! Он заканчивает сеанс! — радостно донес до сведения присутствующих благую весть лаборант Смолин. — У него получилось, данные собраны! Лариса услышала, как глубоко вздохнул глава Предприятия 3826, Дмитрий Сергеевич, узнав, что его друг преодолел ошибку Лимбо и успешно возвращается к ним в реальность. Сеченов с юношеским запалом вскочил на ноги и бросился в лабораторию. Там, средь проводов и железных удерживающих конструкций, лежал Харитон Радеонович Захаров. Лицо учёного все ещё мокрое, и новые слезы, одна за другой, скатываются по его вискам. — Тоша, Тошенька, молодец, ты молодец, ты справился… — академик наклонился к другу так близко, как позволяли металлические зажимы и шлем, и когда Захаров медленно открыл глаза, очень трепетно поцеловал его в мокрый от пота лоб. Не смог сдержаться. Аспиранты и практиканты из скромности отвернулись, чтобы не напрягать пристальными колючими взглядами двух мужчин. Сеченов тёплыми ладонями обнял лицо Харитона и соприкоснулся с ним лбами, ощущая пальцами, как нервно бьётся на шее товарища крохотная жилка. — Дима… — прохрипел Захаров, пытаясь удержать тяжёлые веки, которые так и норовили сползти обратно. — Ты опять нажрался… Скотина ты такая… — Не нажрался, а культурно выпил за твое здравие. Мы, между прочим, с Лорой икру метали тут из-за тебя! Ты на середине сеанса взял и… — Не тараторь, пожалуйста. Лучше… Смолин, таблетку анальгина и стакан воды. Лаборант засуетился и извлёк из лабораторной аптечки все, о чем попросил его полуживой начальник. Захаров принял из рук лекарство и чуть не выронил его. Сеченов приподнял друга и помог ему мимо рта не пронести — если пошутит об этом когда-нибудь, получит промеж глаз. Харитон разгрыз горьковатую таблетку и вздрогнул от яркости ее вкуса. Быстро запил водой. Назойливая боль моментально притупилась, и Харитон позволил себе немного расслабиться на руках у академика. Филатова замерла в дверях. Страх постепенно отпускал ее, вдох за вдохом, вдох за вдохом. Мысль, что профессор больше не проснется, почти задушила ее. Захаров встретился с ученицей глазами. Слова ему не потребовались, чтобы успокоить аспирантку. Харитон умел смотреть на Ларису так, что все ее беспокойства куда-то исчезали. Иногда было достаточно лёгкой улыбки, чтобы волнение рассеялось и ему на смену пришла чистая ясность мысли. Остаток дня до вечера прошел как-то невнятно. Работы в лаборатории приостановили после сложного эксперимента, аудитории и кафедра опустели, в коридорах почти никого не было. Филатова просидела пару часов за своей неоконченной диссертацией, но не написала и полных двух страниц. Каждые десять минут отвлекалась на размышления о недавнем разговоре с профессором Сеченовым у дверей, когда руководитель проекта «Восход» чуть не стал жертвой своих опытов и впал в продолжительный стазис при запуске Лимбо. Дмитрий Сергеевич вдруг предался воспоминаниям и рассказал о «другом Тоне», давно потерянном товарище, который был ни капли не похож на профессора Захарова, которого хорошо знает Филатова. Что-то из разряда невероятного: Сеченов описал трусливого и невротичного студента, который был готов остаться медбратом до конца своих лет, лишь бы не принимать серьезные решения, не проводить сложные операции и не подвергать жизнь риску. Совершенно не стыкуется с образом хладнокровного толстокожего наставника с колюче-ядовитой манерой речи и безрассудством, граничащим с безумием. Ларисе сначала подумалось, что Дмитрий Сергеевич напридумывал что-то подшофе, пропустив пару рюмок после случившегося. Однако профессор рассказывал наудивление трезво и связно. Филатовой пришлось поверить и попробовать представить себе, через что мог пройти студент Харитон Захаров на войне, чтобы так разительно перемениться. — Я очень виноват перед ним, Лариса. — начал Дмитрий Сергеевич, и поведал о том дне, когда «Тоня» перестал ему доверять. Они совсем не поняли друг друга: один не нашел правильных слов, когда это было необходимо, другой не смог прислушаться, охваченный скручивающим внутренности в узел страхом смерти. Так и расстались с недомолвками, которые с течением времени превратились в глубокую расщелину, преодолеть которую уже не представляется возможным. — Я помню его заплаканное лицо вот как сейчас смотрю на эту дверь, так же явственно. Он цеплялся за мои плечи и умолял не покидать его, не оставлять его одного там, но я не мог, понимаешь, я не мог иначе, Лора! Не уедь я тогда, не закончил бы опыты по использованию полимера, и не сумел бы помочь Захарову создать вакцину от Коричневой чумы! Я поступил правильно, но он… Он так и не смог меня простить, и что бы я потом не делал… Он мне больше никогда не улыбался по-настоящему. — Филатова? — знакомый голос вывел из глубоких раздумий. Около стола выросла фигура профессора Захарова. Он уже снял белый халат и повесил его на локоть. В левой руке сжимал ручку темного чемоданчика. Смотрел как всегда изучающе и строго на свою любимую ученицу, каждый раз как на экзамене. Наверное, именно поэтому Лора очень быстро перестала бояться сессий и зачётов. Такой взгляд стал ее личной «зоной комфорта», доказательством, что её воспринимают всерьёз. — Харитон Радеонович! Вы что-то хотели? Я забыла о чем-то? Где ежедневник, блин…! — засуетилась Лариса, переворачивая ящики стола верх дном. Услышала лёгкий смешок и удивлённо вскинула голову. Профессор Захаров, тихо посмеиваясь, указывал глазами на распахнутую на коленях записную книжку, о которой аспирантка напрочь забыла, отвлекшись. — Я смотрю, работа у тебя застопорилась. — Лора стыдливо сохранила документ и закрыла вкладку. — Предлагаю немного пройтись — я давно не угощал тебя. Сегодняшний эксперимент я рассматриваю как удовлетворительный, поэтому можно взять короткую паузу, не считаешь? — Эм… Да мне и не нужно, профессор, я… — вдруг Филатова смолкла. Возможно, это ее единственный шанс задать каверзные вопросы Захарову о его прошлом в нерабочей обстановке. А вопросы у нее были и очень, очень ее томили. — Хорошо, я уже собрана, пойдёмте. Двое вышли из «Павлова» и направились к небольшому клочку города, который, как гриб на дереве, вырос в симбиозе с известным научным комплексом. Квартиры в этом городке получали в основном «павловские» учёные, а вся местная сфера услуг держалась на их обслуживании. Разгуляться было в общем-то негде, но в городском парке был тихий закоулок, где продавали мороженое. Захаров знал, что Филатова сладкоежка, как и многие молодые женщины в ее возрасте, и находил продуктивным иногда поощрять аспирантку за ее старания. Помнил, как удивил Ларису, угадав ее любимый вкус — смородиновый щербет в стаканчике. Секреты фирмы не раскрыл, лишь пояснил уклончиво, что наблюдения — основа научного знания. Двое заняли один из десятка свободных круглых столиков, какой был почище, и пару долгих минут сидели, храня почтительное молчание. Лариса то и дело бросала любопытные взгляды на своего учителя, который, в свою очередь, сверлил глазами пломбир, не решаясь испортить идеально круглый шарик. Ему всегда было сложно начать. — Если не хотите, профессор, то я съем это. — очень уверенно произнесла Филатова и Харитон хотел было передать ей свой стаканчик, но секундой позже отчего-то передумал. — Я подожду, пока начнет таять. Когда не могу на что-то решиться, я всегда жду, когда время сделает мою работу за меня. Лариса пожала плечами. Сейчас она отчаянно пыталась сформулировать первый вопрос так, чтобы не вывести Захарова из чуждого ему состояния покоя. Его вечно куда-то носило, тянуло, он постоянно был взвинчен и занят какими-то мелкими, ничего не значащими вещами, пока действительно важные задачи простаивали без дела. Как мороженое, брошенное таять. Если вспомнить Сеченова, то сам Захаров был… — Ты хочешь у меня что-то спросить, но не решаешься. Я почти слышу скрежет твоих мыслительных процессов. — наконец Харитон окунул кончик ложки в прохладную белую массу (такую же белую, как шерсть его любимой кошки) и запустил ее в рот. Нахмурился. После сегодняшнего эксперимента он очень остро реагировал на все шесть чувств, и сладость была почти невыносимой. — Вообще да… — Филатова глубоко вдохнула и собралась. — Профессор, почему вы не дезертировали? Захаров почти уронил ложку от неожиданности. Не думал, что Лариса спросит именно это. — Дима, значит… Ничего за душой не держит. — сокрушенно явил учёный и про себя добавил: «придурок». Харитон размышлял, как начать и с чего. Он, вероятно, и сам не знал сколько-нибудь логичного ответа на этот вопрос. Наверное, придется немного обнажить душу и зайти издалека. — Я очень малодушный человек, Лариса. — прежде, чем Филатова разразилась возражениями, Харитон поднял руку, призывая дать договорить. — И в молодости у меня не было за душой ничего, что бы меня держало в строю. У меня не было семьи, не было ценностей, установок, убеждений. Я жил как мог, и мог жить только как я жил, если понимаешь, о чем я. Я сделал все, чтобы не попасть на фронт, но роковое стечение обстоятельств помешало этому. Когда с Димой ехал на передовую, мог только истерить как ребенок, и отказывался успокаиваться. Я знал только страх, и ничего кроме. Как ты думаешь, такой человек мог бы остаться там? — Сбежал бы при первой возможности. — жестоко констатировала Филатова, но Захаров был с ней согласен. — Верно. Но о побеге я как-то не задумывался. Сам не могу понять, почему. Столько лет прошло, а я не перестаю спрашивать себя, что могло бы измениться в моей жизни, если бы я тогда… Но я не сбежал. Возможно, я боялся даже самой мысли о дезертирстве — страх был во всем, к чему я прикасался. Когда заболел чумой, мне казалось, что я умру даже не от нее, а от того, что мое сердце попросту не выдержит — я мог думать только о том, как и при каких обстоятельствах произойдет моя кончина. Возненавидел свое тело — проводник этой кончины, несовершенство и хрупкость его — путь к ней. Страх оставил меня умирать, и страх же спас меня от гибели. Я смог ответить на твой вопрос? Филатова тут же выпалила: — А сейчас вы боитесь? — Все боятся. — просто ответил Захаров и немного помешал размякший сладкий пломбир, прежде чем добавить: — Однако то, чем я сейчас занимаюсь, навсегда избавит меня от этого страха. — Я не понимаю, профессор. — А тебе пока и нечем понять, Лариса. Это неважно сейчас — однажды ты сама во всем разберёшься. Ещё не время. — странно улыбнулся Харитон, и эта улыбка не понравилась девушке. Она была какой-то искажённой, как у Джоконды на картине, и ничего не объясняла. — Мне просто немного боязно от мысли, что… — обычно аспирантка не давала себе воли мямлить перед Захаровым, и уж тем более так откровенно показывать слабости. — Что однажды я приду в лабораторию, а вас там не будет. Вы исчезнете, а я не узнаю об этом. Ведь вы, профессор, всегда все держите в себе, и никому не открываетесь. Ни мне, ни Дмитрию Сергеевичу… — Мне нечего скрывать, Лариса. Филатова в этом сомневалась. В глубине серо-сизых радужек она всегда видела себя, как в зеркале — настолько пустым и отрешенным был взгляд учителя. — И пока мы не закончим твою диссертацию, я никуда от тебя не денусь. — это была почти дружеская усмешка — если бы Захаров был на это способен. — Здесь будь покойна. О, ты уже доела. На нервах, очевидно, приналегла на мороженое — стаканчик был поразительно пуст, за какие-то десяток минут от разговора. — Лариса! — раздался блеющий голосок приятеля Петрова. Филатова раздраженно повернулась и цыкнула на коллегу из «Вавилова». Не нравился бы — убила бы нахрен. — Как всегда, блин, вовремя. Профессор, я… Захаров покачал головой и жестом пригласил ученицу покинуть столик и воссоединиться с товарищем. — Иди, Лора, иди. Он весь извелся, будь же милосердна к рабу своему. — Он мне не…! — вспыхнула Лариса и, нервно попрощавшись, бросилась прочь от мороженщицы и профессора, вне себя от смущения. Захаров проводил два удаляющихся силуэта глазами и поежился. В парке ощутимо похолодало. К мороженому почти не притронулся. Его несчастный жидкий вид вызывал лишь сочувствие. Тяжело оставаться таким — не целым и не съеденным. Ещё не мертвым, но уже не живым. Проходя мимо мусорки, Харитон без сожаления выкинул полный стаканчик и сквер окончательно опустел.