Обоюдоострый меч

В тот вечер Свят Хмельницкий получает от жизни ещё один важный урок. Урок о том, что не стоит недооценивать альтруизм своих друзей. Альтруизм и дурость, видимо, непроходимую. Потому что любому порядочному шаману, стоит помнить: без своих атрибутов, без духов наготове, он не больше, чем обычный человек. Будаев хорошо об этом помнил, заслоняя друга от бесов. Он просто _выбрал_ так поступить. Его и спасло-то, наверное, только шаманское зеркало, которое заклинатель носил на груди, не снимая. И вот, Свят сидит на тротуаре, в куче листвы от обломившейся с дерева ветки, смотрит, как в наступающих летних сумерках уносится от него проблесковый маячок кареты скорой помощи, и думает: «Боже, ну и дурак же ты». Усмехается: «Но наверное, поэтому мы так хорошо сошлись». Выдыхает: «Господи, хоть бы всё обошлось». Он вообще не курит, но сейчас так сильно хочется стрельнуть у Осколковой сигарету. *** В палате тишина стоит тугая, будто тебе специально кто-то уши ватой забил. Когда Хмельницкий заходит, дверь за собой оставляет чуть приоткрытой на всякий случай. Болезных здесь всего двое: неудачливый шаман и дедушка, отвернувшийся лицом к стенке. Оба, кажется, спят. – Ну привет, – тихо здоровается экзорцист, опускаясь на край кровати. Кирилл Будаев дышит даже во сне с трудом, и вид у него неважный. В изножье свернулся лисиц дух с потрёпанным ухом и, приоткрыв один глаз, внимательно смотрит за незваным гостем. Свят какое-то время сидит молча, сцепив руки в замок, потом поворачивается к заклинателю. Гладит залепленную пластырем рассечённую бровь, проводит по острой скуле, и – особо не отдавая себе отчёта – склоняется ниже, припадая к его губам. Это неумелый трепетный поцелуй, будто извиняющийся. Заклинатель от него даже не просыпается. Свят опускается ниже и кладёт голову тому на грудь. – Прости нас. Ты только не помирай, пжалст. Ладно? – Не помру, не дождётесь, – сонно кряхтит Будаев. – Слезь с меня. Тяжёлый, блин. Ты как пробрался сюда? Не приёмные часы ведь. – Саня помог. Он щас в коридоре на стрёме стоит. Шаман устраивается поудобнее, поднимая подушку так, чтобы можно было полулежать, и видно, что каждое движение даётся ему с трудом. – Ой всё, не надо тут это со своей виноватой рожей! – бухтит он, замечая тихий извиняющийся взгляд своего посетителя. – Всё хорошо же. Я ведь живой. – Мы планы тебе все перепутали. Ты ж собирался в конце августа Красноярск лететь. – Чёрт! Точно! – Кирилл почти подскакивает на своей койке и от резкого движения морщится. – Подай, пожалуйста, телефон. Хмельницкий лезет за трубкой в тумбочку, но когда опускает её на ладони заклинателю, тот смотрит на свой смартфон непонимающе и даже как-то чуть-чуть страдальчески. Заминка выходит неловкой. – Чего? Будаев вздыхает, горестно сползая вниз по подушке. – Хотел бабушке позвонить, предупредить, чтоб не ждали, но у неё сердце слабое. Боюсь, распереживается от такого. Ладно, сестре наберу. Шаман лезет в телефонную книжку с явной неохотой, а когда прикладывает трубку к уху, то выражение его лица и вовсе становится кислым, будто Будаев перед этим лимон сожрал без сахара. Впрочем, объяснение даёт о себе знать довольно быстро, когда с той стороны наконец доносится голос. – Че надо? – рявкает сходу сестрёнка, не утруждая себя приветствием. – Говори быстрее, у меня пять минут. – Ленок, тут такое дело… в общем, я, кажется, не приеду. Меня тут это… машина сбила, – Кириллу настолько мучительно даже просто произносить это, что он выговаривает слова, прикусив указательный палец, оттого выходит даже менее правдоподобно, чем планировалось. – Господи, придумал бы что-нибудь поумнее, – и даже Леночка Резник, не отличающаяся особой проницательностью, на это купиться не готова. Кирилл вместо ответа на колкость подключает видеозвонок, и этот аргумент выходит уже куда более убедительным. – Ой, ладно, всё, Будаев. По мне, так вообще никогда бы не приезжал, – сестра сбрасывает звонок, даже не попрощавшись, и в палате снова утихает всё, кроме мерного жужжания электрической лампы. – Добрая она у тебя, – слегка усмехается Свят, глядя на свои руки. – А то ж, – весело подтверждает заклинатель, и в глазах его впервые за вечер блестит что-то живое и хулиганистое. – Так… ладно, – Хмельницкому приходится резко встряхнуть головой, чтобы от наваждения избавиться. – Я тут это... Принёс тебе всякого, чтоб не скучал. – он кивком указывает на пакет у тумбочки, в котором апельсины свалены в перемешку с книгами. Его накануне всей экзорцистсклй общагой собирали. – А то грустно тут, наверное, одному целый день, без девчонок. – Да не так уж и без девчонок, – взгляд Будаева становится ещё более хулиганским. – Моей жёнушке, чтобы навещать, белый халат не нужен. Свят краем глаза замечает белое пёрышко у изголовья. И ясно становится, что речь идёт о духе. Хмельницкий думает: везучие они, эти шаманы, вот взял и протащил к себе в палату потустороннюю красавицу без зазрения совести! – Да ладно, Будаев. Чего я ещё о тебе не знаю? Кирилл делает подзывающий жест рукой, будто намереваясь секрет рассказать. Когда Свят склоняется ниже, заклинатель ему подмигивает: – Когда её нет, я заигрываю с медсёстрами. – Ой, ну всё, теперь я тебе завидую! Доволен? До смертного греха меня довёл! – Тебе, я смотрю, много не надо, – хехекает шаман и тянется к пакету с гостинцами, но боль от неудачного движения заставляет его вернуться на место. – Ладно, лежи. Я сам тут справлюсь. И Свят, всё также сидя на краешке, зачитывает ему любимые отрывки из «Ста лет одиночества», чистит принесённые апельсины, потом они вместе решают кроссворды, и всё заканчивается тем, что Слава засыпает на краешке кровати, и заклинателя убаюкивает своим дыханием. – Слав, пошли домой, наверное, – Саша Соболь, пробравшись в палату, легонько тормошит его за воротник, чтоб не разбудить остальных. – Поздно уже. Хмельницкий сонно поднимает голову и очень удивляется тому, что уже наступила ночь. *** Потом экзорцист забегает к другу только недели через две, почти перед выпиской, уже в составе полной бирюлёвской делегации. – Ты прости, что раньше не приходили, у нас там такое началось! Было не продохнуть! – Что ж, вполне могу себе представить, – со спокойной улыбкой отвечает Будаев, оценив потрёпанный вид экзорцистской тимы. Слава сходу зачитывает ему дурацкие анекдоты из сборника времён двухтысячных и грозится после выписки пригласить заклинателя в буузную на Комсомольской. Кирилл ловит его взгляд, и случайно, ещё не успев даже осознать это, отводит глаза в сторону. Про тот поцелуй они так никогда и не вспоминают. *** Большое, подёрнутое сеткой дождевых капель окно выходит в никуда. В никуда, состоящее из пыли и пустоты, стянутое по краям бесплотным сизым туманом. Самая большая пытка на Дальнем берегу – это смертная тоска, безысходность, в которой даже глазу не за что зацепиться. – Знал бы, что тут так тухло, может, не так бы и торопился сюда, – фыркает под нос Слава Хмельницкий. Впрочем, он почти сразу же себя одёргивает. Ну, не сложилось. Чего уж тут. В конце концов, в том, чтобы вечно тонуть в собственной скорби, тоже есть какой-то шарм. Особенно, если жалеть тебе не о чем. Ну почти. Эти тягостные, в очередной тупик ведущие размышления прерывает вдруг звук бубенчика. Чистый, на Той стороне таких не услышишь. И Свят понимает, что происходит, почти сразу же. Оборачивается, чувствуя, как голос прерывается от волнения, и сердце едва не выпрыгивает из груди. – Кирилл! Нашёл всё-таки меня! Погоди, как же твоё проклятие, ты… – Давай сейчас не об этом, – тот отзывается даже немного жёстко. – У меня не так много времени, сам знаешь. Спуск в Нижний мир и нормальному шаману-то непросто даётся, что уж говорить о проклятых. Платить за такое путешествие придётся дорого – они оба об этом знают. Но не тратить же драгоценные минуты на причитания. – Чокнутый суицидник. Ещё не хватало, что ты после такого за мной отправишься, – всё равно ворчит Слава, складывая руки на груди. Они стоят друг напротив друга и оба кажутся какими-то потерянными. Пауза выходит мучительной, но это закономерно – в такие моменты никогда не знаешь толком что говорить. – Как ты тут вообще? – наконец вздыхает Кирилл, стараясь по сторонам не глядеть лишний раз, только на друга. Голос живого звучит здесь совсем иначе, будто рождает эхо. Свят отвечает ему с грустной улыбкой, почти искренне. – Неплохо. Только скучаю очень. – Я в тот вечер попрощаться даже не успел. Всё надеялся, что обойдётся. – Ой, не жалей только ни о чём, ладно? Я тебе ответственно заявляю, я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы они все были счастливы. Ты только не говори им, что я, ну… – В Аду? – Да. Кирилл не умеет врать. Он просто патологически хреновый лжец. Это значит, об экзорцистской трёшке ему придётся забыть. Он никогда больше не появится на её пороге. Даже просто не позвонит им, чтобы высказать соболезнования. О таком друге, конечно, бог весть что подумают, но это ничего. Он прекрасно знает, зачем это нужно. Чтобы Осколкова, и так уже едва не шагнувшая из окна, не натворила больше ничего лишнего. Чтобы никто из них ничего лишнего не натворил. Заклинатель подаётся вперёд, и подвески на шаманском облачении отзываются тихим звоном. Кирилл замечает краем глаза, как размывается контур его ладони. Значит, времени почти не осталось. – Свят, я хотел сказать… Тогда, в больнице… – Чш-ш-ш… – тот головой качает в ответ, – Это уже не важно. – Прости. – За что ты извиняешься? – За это. Кирилл вдруг привлекает его к себе, скользнув пальцами по щеке, целует, прикрыв глаза. Сливочная горечь, отчаяние, то самое так и не сказанное «прощай». Когда поцелуй разрывается, заклинатель растерянно отступает, будто сам не ожидал от себя такого. Слава прислоняется своим лбом к его, чувствуя, как образ тает буквально у него в руках. – Спасибо, что пришёл, Кирилл. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо. Серое ничто за окном отзывается безудержным воем ветра. Это ощущается как в день смерти, будто тебе в грудь снова вогнали нож. Слава Хмельницкий стоит на краю обрыва и обнимает пустоту.