Романов?

*** Как никто другой, именно Александр не чувствовал в себе родителя, порой даже забывая о существовании Мурино. Была ли причина в том, что юный город появился в тяжёлое время, или в том, что Санкт Петербург был не готов? Не известно никому, а Гатчина и Петергоф иной раз пробовали вразумить Романова, но получали лишь укор. Мол, не их дело, что происходит за закрытыми дверями его кабинета после собраний. В ранние годы Денис слушал «отца» пытаясь добиться его благосклонности, ловя каждый жест и слово. Учился, больше, чем позволяли возможности, но от того лицо Александра казалось только хуже. Холод ледяных глаз пробирал до костей и вырывал детскую надежду из хрупкой груди. Только когда Мурино исполнилось пятьдесят он впервые осознал, что его отец равнодушен к нему. Всякое нравоучение и совет Денис стал воспринимать в штыки, плевал на подарки и отмахивался от деланной жалости. С презрением наблюдая за скрытыми свитером засосами. Не Александр воспитывал Мурино, он лишь приезжал изредка в город и в очередном наркотрипе выносил половину квартиры сына. Орал на мальчика, клялся вырвать ненавистные глаза и отрубался, чтобы на завтра просить прощения, на редкость искренне. Осознание одиночества подтолкнуло Мурино к бунту, к горячему, обжигающему алкоголю и тяжелым сигаретам в компании Магнитогорска. Когда же Александр наконец очнулся и захотел загладить вину, его встретили холодные глаза с тяжелыми синяками под ними. Денис больше не смотрел с ожиданиями и детской верностью. Санкт-Петербург впервые почувствовал, что он абсолютно лишний и ему не осталось места в жизни сына. — Иди к чёрту. — Поняв, что спор зашёл в тупик, Денис скривился и выплюнул фразу с полным безразличием. — Что?.. — Что слышал. Идёшь к черту, Санкт-Петербург. — Вставая из-за стола закончил Мурино. — Имей совесть! Говори нормально! — А ты, не повышай на меня голос, ты не столица, чтобы так выёбыватся. — Ты!.. — Да, я. Не пытайся сделать вид, что я волную тебя, выглядит жалко, ненавижу тебя. Не давай мне убеждаться, в том, что из Якутска отец лучше, чем из тебя. Наркоман. Романов пытался, но через полчаса все разговоры превращались в спор, где ему раздавали моральных пощёчин. Мурино бил всегда больно и безжалостно, с самого детства, как осознал силу слов. Порой казалось, что именно Мурино отчитывал отца за детскую наивность и беспросветную жалость к себе. Да, в этом мире больше столицы, больше семьи, Санкт-Петербург любил именно себя. — Денис, сядь и мы поговорим нормально. — Серьёзно? Не строй из себя отца. Челябинск приезжает к каждому своему ЗАТО и созванивается, желая знать, как они, а ты? — Денис покачал головой и обречённо констатировал: — Ты звонил за отчётом неделю назад, а не для того, чтобы справится о моём состоянии. Ты может и не Московский, но ничуть не лучше, а для меня ещё и хуже. Давай, всё будет как и раньше, ты центр федерального округа, а я город под твоим началом. Александр Петрович. Однажды Гатчина сказала: «Вот увидите, он потеряет всякое уважение и отношения будет невозможно восстановить, у городов нет общей крови, но ведь дух и воспитание делают многое. Прошу, не отворачиваться от сына». В тот день Романов отмахнулся, собираясь на свидание с Михаилом. В день рождение Дениса. И вот, Мурино в очередной раз отворачивается и уходит из кабинета, ни грамма уважения и привязанности. Это происходило много раз, но именно в этот, Александр почувствовал укол совести. Пётр Алексеевич был откровенно плохим отцом для родных детей, но даже когда всё было по-настоящему плохо, он был с Санкт-Петербургом. Смертный стал примером «хорошего родителя» для Романова и сейчас, единственный доверенный напрямую Александру город не хотел иметь с ним связи. В мире полном разных людей и городов, было ли существо которое смотрело бы на Санкт-Петербург с уважением без достижений и званий? Да, был такой, маленький, с его глазами, будто их скопировали и вставили, украв из далёкого детства. Схватившись за голову Александр рухнул на диванчик, мигрень мучила его не первый год. В его голове было катастрофически мало воспоминаний о сыне. Только один эпизод ярко отпечатался в сознании. «Я стану большим-прибольшим городом и буду защищать Вас!» Мурино было тогда шесть лет с момента создания и где-то четыре физически. Он говорил много, был неуклюжим и словно взрывался маленькими импульсами от неуёмной энергии внутри. Как не пытался, Александр так и не понял, что такое «отец», как им быть как подобрать нужные слова. Может однажды, не сейчас, в будущем, отношения между ними потеплеет, не как между Смоленском и Москвой, но близко. Как у него и Великого Новгорода.