Часть 1

Стив не верит. То есть нет, — понятно, что всё это происходит с ним на самом деле. После тренировок в лагере Лихай болят все мышцы, болит и дёргает синяк на рёбрах, в том месте, где он ударился боком о металлический кругляш гранаты, и новые ботинки, которые ему выдали, на полразмера больше, болтаются на ногах, как он ни затягивал шнурки, и оттого успели натереть пятки. Так что с осознанием реальности у него всё в порядке. После стольких лет болезней он большой специалист отличать, во сне-бреду или наяву что-то происходит; и во сне или в бреду не бывает настолько явных физических ощущений. Всё это наяву: и вчерашний разговор с Эрскином, и сегодняшний автомобиль, в котором рядовой Роджерс едет на заднем сиденье вместе с Пегги Картер. Рядом, плечом к плечу, чувствуя лёгкий запах её духов, мучительно сознавая, что даже её он ниже на целых полголовы. Роджерс очень волнуется, ночью едва сомкнул глаза и сейчас предельно на взводе, оттого не может сдержаться и порет всякую чушь. Вот какого чёрта его понесло рассказывать Пегги про подворотни и переулки, что там его били? Он хотел рассказать про эти переулки интересное, занятное, может, смешное, — Бруклин, конечно, не Пятая авеню, но даже тут есть своя, крошечная изюминка, Стив знает, Стив столько раз тут рисовал, а Пегги чужая, и он мог бы показать ей эту изюминку... Но нет. Язык, предатель, выдаёт совсем не то, что хотелось. Девушкам не нравятся парни, которых бьют. А Пегги вдруг говорит, что понимает. Что её жизнь чем-то похожа, что она тоже должна доказывать, преодолевать... Боже правый, Иисус-Мария: несгибаемый агент Картер, жёсткая и блистательная Пегги чем-то похожа на него, Стива?! Это так и есть, да. Она слишком искрення сейчас, и тоже напряжена, тоже волнуется, и оттого тоже несёт чушь, как и Стив, — ну, то есть говорит то, что чувствует, говорит правду. Что-то перещёлкивает внутри у Стива. Пегги Картер становится для него... Она попадает в обойму людей, которых нужно защищать. Закрывать собой. Если сегодня всё получится... Роджерс не успевает додумать мысль. Они приехали. И он опять не верит. Он идёт рядом с агентом Картер (проклятье, проклятье, его глаза на уровне её уха, ну почему он не выше ростом хоть на пару дюймов, хоть на дюйм?!), и здоровенные военные полицейские в белых касках отдают им честь. Ему, Стиву Роджерсу. Ага. Ощущение нереальности растёт. И становится совсем уже предельным в тот момент, когда Стив смотрит с галереи на аппарат Эрскина. Пегги чуть отстранилась, Эрскин и Говард Старк внизу разговаривают о чём-то своём, стоя у гигантского пульта управления с мириадами рычажков, шкал и кнопок, Стив на минуту остаётся сам по себе — и у него до мурашек по спине, до леденящего шевеления волос под пилоткой возникает твёрдая уверенность: сейчас всё оборвётся. Он просто не мог вытащить этот шанс. Стив физически чувствует: кто-то подойдёт сейчас сзади, больно хлопнет по плечу и заорёт: «Ты что здесь делаешь, сопляк?! Пошёл вон, мы используем более подходящий объект для эксперимента!» Это чувство настолько всеобъемлюще, что Роджерс не сразу избавляется от него, даже когда Эрскин наконец оборачивается и смотрит снизу вверх, когда Стив спускается на аппаратную площадку и доктор берёт его за руку и что-то говорит. Понятно, когда приходится раздеваться и лезть в машину, становится уже не до веры или недоверия. Дальше всего... слишком. Если бы его спросили, каково это, когда твоё тело вот так растёт, — конечно, кроме той выворачивающей каждую клетку боли, — он бы не ответил: чересчур странно. Осталась только память о том, как стало вдруг узко. Металлический саркофаг, бывший вначале излишне просторным, в какой-то момент будто сдавил плечи, и пояс брюк удавкой впился в живот. Но понять всё до конца невозможно. Везде ещё дёргает, колет разрядами, в голове шум, любой голос воспринимается оглушительным, глаза толком не отходят от слишком яркого света, и когда Стива подхватывают под локти, помогают сойти на пол, когда он, моргая, ловит перед собой силуэты Эрскина, Пегги... агента Картер он опознаёт по запаху её духов. По духам, не по виду. Она МАЛЕНЬКАЯ. Она узкоплечая, худощавая по сравнению с Роджерсом. Оно всё теперь такое. Вот единственное слово, которое он в состоянии выговорить, когда его спрашивают, как он себя чувствует. Он оглядывает их всех наконец вернувшимся зрением — всех, кто теснится вокруг, трогает, чего-то хочет... Единственное пока и главное, самое острое впечатление: он их ВЫШЕ. Потом всё мешается. Выстрел, Эрскин падает, говорит с Роджерсом, Роджерс срывается с места в погоне за убийцей. Стив даже толком не понимает, что он творит, что творится с ним. Просто нужно догнать того человека, и в это Стив вкладывает всего себя. Он только делает что привык: бежит так, что лёгкие знакомо раздирает дыханием, так, что икры ног сводит, как обычно. Он что-то хватает и дёргает, чем-то прикрывается — неважно, что от пуль, а не от кулаков соседских хулиганов. Приходит в себя только на берегу реки, над телом нациста-самоубийцы, рядом со спасённым мальчишкой. Приходит в себя не от того, что сделал, не от того, что весь мокрый после нырка в воду: от того, что после всех этих сверхнагрузок у него не болит в груди. Что в мышцах рук не судороги, а прогретая, почти приятная усталость. Баки всегда говорил, что после усилий приходит удовольствие. Стив не в состоянии был ни поверить, ни понять. Подобное надо пережить самому. Вот, теперь он сам ощущает это. Ощущает и всё равно не верит. Господи, какая дичь. Господи, как это вообще может быть. Всё другое, всё, — абсолютно другое. Мама, мама, — и ты, Баки! — если бы вы только могли увидеть своего Стива сейчас. Вы бы его не узнали. Он сам себя не узнаёт. Он не узнаёт улицы, дома, набережную, знакомые, казалось бы, до последней чёрточки: он смотрит на них с ДРУГОГО уровня. И одновременно — вдыхая, выдыхая, чувствуя, глядя, — он переполнен пониманием: вот чего ему не хватало всю его жизнь. Он не знал чего, потому что этого не было. Теперь есть, и теперь он знает. Он готов ударить себя кулаками в широченную грудь и испустить из неё неистовый вопль киношного Тарзана. О да, теперь вещи встали на свои места. И тут же оказывается: нет. Вовсе нет. Нисколько нет. Кто-то пожимает Стиву-спасителю ребёнка руку — и кричит от боли, когда Стив ровно так, как и раньше, как и обычно, как привык, стискивает чужие пальцы в ответ. Стиву предлагают сесть в машину: он, неосознанно примериваясь к проёму двери по своему прежнему росту, со всей дури бьётся о стойку коленом, о край крыши головой, — и металл со скрипом вминается от этих ударов. Агент Картер в машине макушкой едва вровень с верхом стивова уха. И Стив отодвигается от Картер, потому что боится. Вот это... это, во что он теперь превратился... он не понимает, что это такое, он не понимает ещё, как этим управлять. И да, — он счастлив, но он всё ещё не верит. Дальше калейдоскоп: Стив мокрый, босой и полуголый, его везут на какой-то вещевой склад, и каптенармус привычно долго роется на полках. Каптенармус другой, и склад другой, по-другому расположен и выглядит изнутри, но возникает полное дежавю: ровно как и в прошлый раз, в Лихае, подходящей формы и обуви для рядового Роджерса никак не найти. Слова, с которыми интендант бросает стопку одежды на доску перед собой, как нарочно, и те повторяются абсолютно. Будто у разных кладовщиков язык и мысли под копирку: — На, мерь, может, подойдёт. Откуда тебя выкопали вообще такого... Кого только не призывают по нынешним-то временам! Ботинки впритирку. Бельё едва не трещит на бёдрах и плечах. Последнее совсем непривычно, но — боже, боже, какой же это восторг! Стив готов до конца своей жизни носить слишком обтягивающие футболки, лишь бы снова и снова чувствовать это: обычного размера вещи больше никогда не будут ему слишком велики. Он расписывается в книге отчего-то очень неудобной ручкой, его опять сажают в машину и везут куда-то ещё. Люди, разговоры... наконец его доставляют на незнакомый объект, отводят в одноместную комнату, где неожиданно оказывается армейский мешок с его вещами, и велят отдыхать: скоро будет ужин, а утром за ним придут. Стив оглядывается. Комната маленькая, без окна, всего-то и обстановки, что стул, тумбочка, вешалка на стене да стандартная железная койка под грубым одеялом цвета хаки, точно такая, какая была у Роджерса в Лихае. Стив устал — не столько физически, сколько, скорее, от моря впечатлений. Есть хочется зверски, он, кажется, никогда в жизни, даже в тридцатом году, когда всё было совсем плохо, не был настолько голоден. Но отдохнуть тянет больше. Он снимает пилотку, куртку, расшнуровывает ботинки, сев на край койки... она прогибается и скрежещуще стонет под его тяжестью. Предметы вокруг прогибаются под него. Он не может понять, какие чувства, кроме недоумения, непривычности, вызывает у него этот факт. Улечься оказывается трудно. Помнится, в Лихае казалось, второго такого щуплого, как он, армейская койка запросто могла бы вместить. Сейчас, чтобы устроиться в ней, — надо или высунуть ноги между прутьев изножья, или свернуться в клубок, подогнув колени. Роджерсу снится что-то смутное, кипящее: не то аппарат Эрскина, не то сам доктор, или погоня, или Баки, которому грозит какая-то опасность, — он не помнит, но только в дурмане дремоты выгибается всем телом, сквозь остатки сна дёргается, ударяет ногами... и с грохотом рушится на пол. На шум прибегают, пытаются понять, что происходит. Стив стоит, алея щеками, стоит босой, в одном белье, под чужими ошеломлёнными или, как ему кажется, насмешливыми взглядами, как дурак: оказывается, он толкнул спинку койки так, что выломал её из креплений. Металлические ушки из металлических пазов, чтобы кто понимал. Ладно, в конце концов, чего только не бывает. В армии попадается отслужившее свой срок имущество. Сломанную койку уносят, притаскивают другую. На тумбочке появляется поднос с ужином. В животе у Стива сосёт, но есть он как-то уже не хочет, только с жадностью опустошает стакан. И, чтоб успокоиться, чтоб немного прийти в себя, уложить в голове все безумные события прошедшего дня, собирается обратиться к привычному, любимому средству: лезет в мешок в поисках рисовального альбома. Не может сразу найти среди вещей, нащупывает на дне шершавую обложку, тесёмку, которой она перетянута. Завязка нужна, чтоб не выпал карандаш: Стив стал оставлять его между листов. Так делать нельзя, но иногда и четверть минуты на поиск нужной принадлежности бывает на счету. Стив сдёргивает тесёмку, открывает страницу... и замирает, сидя на стуле, с альбомом, опертым о согнутое колено, с карандашом в правой руке. Альбом всё тот же, и карандаш всё тот же. Стив кожей помнит и то, и другое. Этот карандаш новый, Роджерс отточил его в первый раз только позавчера. Гладко-ребристая деревянная палочка так привычно, приятно ложилась в руку, длиннющий конец опасно торчал из ложбинки между большим пальцем и ладонью. Карандаши — инструмент Роджерса, душа Роджерса, он держит их столько, сколько помнит себя. Ему всегда нравилась их прочность, он любил даже чуть-чуть надавить на дерево, чтоб лишний раз ощутить мякотью пальца пружинящий отклик от наружной оправки грифеля. Сейчас в его руке — в его нынешней громадной, как кувалда, ручище — зубочистка, а не карандаш. И он не может, не может — чёрт, он теперь просто боится! — коснуться заострённым кончиком графита страницы альбома, который тоже сделался для него размером с жалкую записную книжку. Он сломает карандаш. Он может сломать всё, до чего только ни дотронется. Осознание своей нереальной, нечеловеческой мощи приходит к Стиву Роджерсу в этот вот момент, когда он сидит один в пустой комнате с карандашом в руке. Он сглатывает и ведёт глазами вокруг. Солдатская койка, вещмешок у её ножек. Пилотка и куртка со значками рядового на вешалке на стене. Ты этого хотел, Стивен Грант Роджерс? На, получи. Ешь полной ложкой. Всё, что видишь, можешь превратить в обломки, в лоскуты, в мусор одним лёгким движением руки. Что ж, значит, теперь будет так. Значит, с этой минуты главным для Стива Роджерса, главным в нём самом будет одно. Контроль, контроль и ещё раз контроль. Надо всем, что он делает. Надо всем, что происходит, на все триста шестьдесят: двигается не только он, двигаются и другие люди, и ненароком, не зная, они могут покалечиться о него. Ему придётся учиться всему заново. Садиться и вставать. Открывать двери и входить в них. Пожимать руки. Прикасаться к предметам и людям. Прикасаться как к хрупким льдинкам на поверхности воды: одними кончиками пальцев. Заново учиться владеть своим телом ему не впервой. Разве не этим он занимался всякий раз, когда вставал с постели после недель на грани жизни и смерти? Стив понимает — пока только очень смутно — что ему не с этим в первую очередь придётся справляться. Главной задачей для него будет смирить свой бешеный норов. Ему потребуется не НАучиться, а ОТучиться. Отучиться сжимать кулаки по поводу и без. Потребуется надеть на себя железную шипастую узду, сделать своей второй натурой уравновешенность и сдержанность, вплоть до риска выглядеть робким трусом, — но нигде, никогда больше, ни в каких случаях не драться. НЕ ДРАТЬСЯ. Ни с кем, кроме врага. Это будет трудно. Стиву Роджерсу к трудностям не привыкать. Он живёт с ними с рождения. Всего только, что теперь это будут другие трудности, не те, что прежде. Стивен Грант Роджерс стискивает зубы, заставляет себя расслабить кисть руки, положить её на страницу альбома и, точно в первый раз в жизни, с предельной осторожностью касается бумаги тонким, как остриё иголки, кончиком карандаша.