31. Птицы в небе

— Марлин!       Чей-то голос — как из-под толщи загрубелого льда. Скрежещущий, отрывистый… Приглушается звоном. Звон этот чавкает, хрустит, крошится перетёртыми стёклышками, точно раздробленными позвонками, и так противно от него, так тошно, так…       — Пожалуйста, Марлин!       Сестринский голос… и не он один. Десятки, сотни кричащих наперебой голосов! Мужских и женских, взрослых и детских. Они двоятся, пульсируют венами и артериями, затихают, а потом вновь трепещут единым организмом.       — Очнись! Прошу тебя, очнись!       Боль. Кусачая, жгучая боль в затылке. И звон — опять звон! Череп дребезжит от содрогания земли. Марлин разлепляет приклеенные друг к другу веки — глаза засоряются дорожной пылью, горят, слезятся.       — Живая… Боже мой, живая! Вставай, ну же, вставай!       Альбина тянет за руку, и Марлин с хрипом приподнимается. Берётся за голову: её столяры пилят и строгают. Моргает, прогоняя зернистую пелену, и на мгновение забывает о боли.       — Что… что это?!       Позади сестры, на разрушенной площади, что в квартале от них, протыкая небо, возвышается голубой полупрозрачный столб с шипами, а на него нашпигован…       — Титан! На нас напал титан!       Марлин никогда не видела титана вживую. Голое уродливое нечто с мощным человеческим телом и мордой зубастого зверя. У Марлин крутит живот, и к горлу подкатывает жёлчный ком.       — Ты слышишь?! Приди в себя, Марлин!       Не поддавшись рвотному позыву, она осматривается: повсюду — трупы, расплющенные обломками жилых домов и прилетевшими с площади развалинами. Люди — элдийцы и чудом спасшиеся марлийцы с иностранцами — бегут кто куда, проходясь по размозжённым черепам и конечностям. Кто-то, корячась и ползая по окровавленной брусчатке, оплакивает родственников.       Родственников…       — Мама! — воскликнула она. — Где мама, что с мамой?!       — Здесь твоя мама!       Марлин обернулась — лейтенант Гарднер, вздыбившийся и запыхавшийся, держал на руках её мать. Она, казалось, почти не дышала; её бок был перевязан кителем лейтенанта Гарднера, загрязнённым кровью. Что-то бормоча, мама морщилась и, как несмазанная оконная рама, скрипуче постанывала.       — Если не поторопимся, совсем худо станет… Сама-то идти можешь?       — Давай, хватайся за меня, хватайся!       Опёршись на Альбину, Марлин привстала — голова закружилась каруселью, замельтешили огни фонарей, и глотку повторно разъела тошнота.       — М… могу. Да, могу!       — Держись за меня, держись же!       — П-подожди! — Она отмахнулась от сестры, как от мухи. — Так что с мамой?! Что случилось?       — По пути объясню. Вперёд, не стойте!       Лейтенант Гарднер широко зашагал, как и подобается военному, а Марлин и Альбина мелко за ним засеменели. Марлин на ходу копошилась во влажных волосах у корней — тепло, липко… Она пыталась поравняться с Бернардом, превозмогая резь, молнией бьющую в затылок.       — Островные дьяволята напали на нас, пока Тайбер объявлял им войну… Молодцы, не теряют времени! Ублюдки, — прошипел он. — Спланировали! Всё спланировали… А мы рады стараться — только и делаем, что глазами хлопаем! Теперь вот что сталось… Мы виноваты не меньше их!       — А с мамой… с мамой-то что?!       — Матери твоей обломок в бок прилетел. Еле дышит... Держись, Амалия, держись!       Мать застонала громче, словно ему в ответ, и закашлялась.       — Только попробуй на тот свет уйти! Я тебя за ноги оттуда вытащу, ты слышишь?! Нам ещё свадьбу с тобой играть, ну? Ты не знала, теперь знаешь! И старшую тебе замуж вот-вот выдавать… а потом — младшую. Внуков ждать! До госпиталя — рукой подать, ты только держись…       Повороты, отчего-то бесчисленные, сплелись для Марлин алым клубком улиц. Везде — обезображенные трупы гражданских, ряды которых отныне пополняли тела расстрелянных марлийских солдат. Они всё множись, множились… Множились и чины, звания, подразделения, структуры.       — Куда… куда мы идём? Разве госпиталь… в той стороне?       — Ты, видать, головой сильно ушиблась… Нам туда, туда!       Свист-свист, свист-свист… Померещилось, подумала Марлин, но сестра вслед за ней принялась недоумённо озираться. Над ними, перепрыгивая с крыши на крышу, чёрными птицами порхали людские фигуры. Соседний квартал взорвался чередою выстрелов.       — Ч… что это? — испугалась Альбина.       Лейтенант Гарднер замедлился, затрясся…       — Дьяволы, — буркнул он.       — Н-но как они…       — Видать, какой-то дьявольский механизм. Я о нём что-то слышал… И в этом, сволочи, преуспели.       Свист-свист, свист-свист…       Вдруг лейтенант Гарднер и вовсе остановился. Простояв пару секунд неподвижно, он бросился к первому попавшемуся зданию и усадил возле него мать, прислонив её к стене.       — Лейтенант, вы что делаете?!       Бернард устремился к застывшему в позе эмбриона солдату, вырвал из его закостенелых кистей винтовку и, всё так же трясясь в возбуждении, снял затвор.       — Л-лейтенант!       — Не могу… Нет, я так не могу! Эти твари должны получить по заслугам!       — Прошу вас, не надо, вы же убьётесь! Так же, как убились они! — Марлин обвела рукой погибших марлийцев. — Вы выше этого! Прошу вас, не подставляйтесь!       — Хотя бы одну летающую мразь прикончу… Хотя бы одну!       Лейтенант Гарднер упёрся плечом в приклад винтовки, зажмурился и прицелился в пока ещё пустующую крышу… Альбина прильнула к Марлин со спины своим маленьким тельцем и в отчаянии захныкала.       — Это не наша война, Бернард! Умоляю: бросьте ружьё, не впутывайтесь!       — Верно, не ваша с матерью и Альбиной… но моя! Я полжизни провёл с гранатой в зубах — таков мой долг!       — Вы роете себе могилу!       — И пускай! Я ценой жизни клялся защищать народ Марли, разве я могу так просто это оставить?! Посмотри на свою мать — она на последнем издыхании! Разве должно оно так быть, а? Должно?! Расхерачили — всё расхерачили! Даже детей не пожалели, в них нет ничего святого!       Они с сестрой его не узнавали: опухшие бордовые щёки, раздутые ноздри, набухшие жилы на вжатой в туловище шее… Здоровый, грозный, непрошибаемый в самоубийственных намерениях.       — Пускай за всё ответят!       — Не надо!       — За детей ответят, за гетто ответят, за вашу мать ответят, за…       — Пожа…       Барабанные перепонки лопнули — в ушах загудело стаей голодных шмелей. Марлин будто бы оглохла, но всё равно услышала, как что-то тяжёлое упало ей под ноги. Визг сестры, остротой вспарывающий желудок, тоже услышала.       Свист-свист, свист-свист…       — Он живой, Марлин?! П… пожалуйста, скажи мне, что он живой! Скажи же, Марлин… Ну скажи!       Говорить было нечего.       Мокро… как же мокро. И красно, красно… Красная жиденькая каша с желеобразными мозгами. Из неё торчали клочья чёрных волос и осколки черепа; в ней плавало глазное яблоко…       Земля подёрнулась кровавыми волнами, заплясала цветастой рябью, и горло стиснуло кисловато-горьким спазмом. Марлин попятилась, толкнула Альбину и рухнула на колени. Её стошнило непереваренными остатками угощений лейтенанта Гарднера с ярмарки.       — Н… не смотри… Н-не надо, не смотри!       Сестра, однако, сделала наоборот. Она заверещала так, что по мертвецки безмолвной округе разнеслось её надтреснутое эхо.       Свист-свист, свист-свист…       Альбина замычала, затопала, вытащила из-под Бернарда винтовку и замахала ею.       — Т-ты что творишь?! — Пружиной подскочив на ватных, полусогнутых ногах, Марлин перехватила ствол. — Отдай сейчас же!       — Твари! Мрази! Нелюди, сволочи! — Она крепче взялась за рукоятку и приклад. — Ненавижу-у-у… Ненавижу! Как же я их н-ненавижу!       — Отдай, я кому сказала?! Отдай! Вслед за ним хочешь, дура пустоголовая?! А ну живо отдай, я сказала!       — Нет, н-нет!       Они перетягивали винтовку каждая в свою сторону — как игрушку, которую не могли поделить в детстве, — но вот винтовка зарычала, выплюнула пулю, и их снова оглушило оружейным рокотом. На каком-то из этажей пятиэтажного дома выбило окно. Было бы дуло немного левее, и…       У Марлин потемнело перед глазами, до самых стоп онемели ноги; сердце ухнуло и перевернулось в груди. Альбина вскрикнула, отпустила увесистую винтовку, и Марлин её чуть не уронила. Она закрыла глаза и неторопливо, сосредоточенно задышала.       Вдох, выдох… Вдох, выдох…       — П-прости меня! Я н-не хотела… Прости!       Марлин достала патрон из прикрученного к стволу патронташа, перезарядила винтовку и, не сняв её с предохранителя, повесила на себя за кожаный ремешок. Она со злостью сдавила плечи помрачневшей, заплаканной Альбины.       — Хочешь, чтобы мама умерла?       Сестра замотала головой.       — Хорошо… Тогда ты делаешь только то, что я тебе скажу. Больше никаких выпадов, ты меня поняла?       — Д-да, Марлин… — Альбина взметнула брови к переносице, охнула и ткнула дрожащим пальцем в щёку Марлин. — У т-тебя на лице, М-Марлин…       Она притронулась к мокрой щеке, взглянула на ладонь… Красная, красная. Склизкая.       — Н-ничего… Ничего. Это неважно. — Это было настолько важно, что ей захотелось, чтобы полил из ведра дождь. Лишь бы она смылась… — Если всё поняла, то берём маму и идём в госпиталь. Ты ведёшь.       — Н-но… лейтенант…       — Он мёртв. — Марлин и сама удивилась, как просто она это сказала, как буднично и непринуждённо. Она всего-то не думала — говорила и не думала. Если бы подумала, как сестра, то посыпалась бы прахом. — Ему не помочь. Мама жива, ей — помочь. Ну, перестань! Вытри слёзы, быстро! Потом, всё потом… Ещё будет время. Сейчас главное — помочь маме. Тебе ясно?       Сестра безвольно кивнула, утерев слёзы кулачками.       Хрупкие и ослабленные, они обступили мать и осторожно подняли её на ноги. Китель лейтенанта Гарднера, когда-то на зависть белый, насквозь пропитался густой, вязкой кровью. Больше перевязывать маму было нечем — разве что фрагментами формы убитых солдат, — но Марлин и представлять было омерзительно, как она ковыряется в гряде не успевших охладеть трупов и стаскивает с них одёжку, да и мать к тому моменту совсем бы истекла кровью… Решили, что следует скорее довести её до госпиталя, где она в стерильных условиях получит медицинскую помощь; то, что ей эту помощь, вероятнее всего, не окажут, Марлин было представлять ещё омерзительнее.       Маму приходилось едва ли не нести на себе: она еле-еле шаркала, царапая носки ботинок о шероховатую брусчатку. Обезумевшая, она то молчала, то, завывая и покашливая, лопотала одной ей известное. «Герман» слышалось, а затем — «Бернард», и два этих имени, таких разных, слились для неё в единое целое. Двенадцатилетняя Альбина всхлипывала, стараясь не сорваться на гортанный, трёхэтажный рёв. Марлин, восемнадцатилетняя, тоже старалась не сорваться — в пропасть, которую распахнула перед ней впивающаяся когтями усталость. Загоняющая коготки глубоко-глубоко под скальп…       Марлин вросла в землю, коснувшись свободной рукою затылка — его как бы разрезали скальпелем. Опустила голову: искры сыпались из глаз звёздами.       — М-Марлин?.. Что с тобой, Марлин?!       — С… сейчас…       Больно, больно, больно…       — Н-не бросай меня, Марлин! Прошу тебя, т-только ты меня не бросай!       — Помолчи! Помолчи…       Свист-свист, свист-свист…       Лёгкий стук — в метрах десяти от них приземлилась долговязая фигура. Марлин вцепилась в винтовку и машинально сняла её с предохранителя. Альбина-таки сорвалась — завопила, уткнулась в шею матери и, обливаясь слезами, стала шёпотом молиться.       — Д-дьявол… дьявол!       Дьявол, одетый во всё чёрное, с выгравированными на нагруднике крыльями, протянул к сёстрам руку — то ли в устрашающем, то ли в успокаивающем жесте. Марлин предупреждающе вскинула винтовку и прищурилась, всматриваясь в его длинное лицо, застланное тенью: узкие глаза, точёные скулы, тонкие губы, щетина на заострённом подбородке…       Нет… Нет, это неправда. Игра света. Галлюцинации. Да, да, у неё галлюцинации: она же ударилась головой! Это не могло быть правдой, он же…       — Жан?! — окликнул его кто-то сверху, с крыши, и по ветру рассеялись любые сомнения. — Жан, ты что удумал, они же гражданские! Уходи оттуда, Жан!       Жан лишь неуверенно шагнул им навстречу.       Во рту — сухо и жарко, как в пустыне. Тошнота разгрызла нёбо, разъела зубы, прокралась под слизистую. Тошнота поселилась в ней, и Марлин превратилась в тошноту. Под черепом, под этой непрочной костяной коробочкой, столько оправданий, оговорок, обвинений и проклятий, друг другу противоречащих, что ужасно шумно. И больно… Где-то там, за рёбрами, что-то ноет. И болит.       Кто бы знал, как же оно болит…       Ни с того ни с сего нашёлся недостающий кусочек пазла.       Марлин направила на дьявола дуло винтовки — винтовка слишком тяжёлая, чтобы держать её одной рукой — и положила палец на спусковой крючок. Дьявол не шевелился, словно чего-то ждал… и не боялся. Нисколько не боялся. Вот и зря… Марлин опасно прощупывала спусковой крючок, но почему-то не нажимала на него, а винтовка всё клевала, клевала… пока и вовсе не опустилась, повиснув у неё на плече.       Дьявол, выйдя из полудрёмы, поднял руку к крыше, всадил в черепицу гарпун на тросе и, как ворон, скрылся в темноте ночи.       — Исчез?.. — робко спросила Альбина.       Марлин ей ничего не ответила — только продолжила плестись, потащив за собою мать, напевающую под нос какой-то радостный, жизнеутверждающий мотив.       Почему она не нажала? Это же так просто — взять и нажать… Неужто ей не хватило сил? Или она струсила перед этим дьяволом — ничем не отличающимся от иных, таким, как все дьяволы, дьяволом — и проявила к нему сострадание? Проявила слабость… Марлин хотелось верить, что дело было в слабости её тела, а не воли.       Если бы не умирающая мама под боком, она бы упала, как лейтенант Гарднер, и ни за что бы уж не встала. Обязательство перед матерью, в том числе ответственность за сестру, удерживали Марлин от падения в бездну.       До госпиталя они добрели в беспамятстве. Зубодробительная головная боль и пригревшаяся под языком тошнота мухобойкой отгоняли от Марлин всякие мысли. Внешний и внутренний дворы госпиталя были забиты изувеченными соплеменниками и сгрудившимися вокруг них родственниками. Врачи как ужаленные подбегали то к одному раненому, то к другому, ни у кого надолго не засиживаясь, никому толком и не помогая… Даже на мальчишку-кандидата Удо с раздавленным черепом не обращали должного внимания, притом что спасти его умоляли Грайсы и младшая Браун. Марлин и Альбина разместили мать на газоне ближе к основному входу в госпиталь, и Марлин принялась звать врача:       — Кто-нибудь… Пожалуйста, кто-нибудь, помогите!       Через минуту её с сестрой заметил взлохмоченный чернявый докторёнок с засученными по локоть рукавами медицинского халата. Мартин. Его, некогда шестнадцатилетнего, муштровал её отец.       — Мы её принять не можем, — констатировал он, смочив платком свой усеянный испариной лоб.       — Как? Почему?!       — Посмотри вокруг: полно тех, кто сильнее нуждается в помощи.       — Ей бок пробило к херам собачьим — разве ей не так же сильно нужна помощь?!       — Мы помогаем только тем, кто небезнадёжен. Твоя мать… Прости, но это чудо будет, если она продержится до рассвета. Ещё и с чахоткой…       — Эй, Мартин… — Марлин накрыла его красную мозолистую ладонь своей — не менее измазанной в крови. — Прошу тебя, Мартин, помоги ей! Ты же знал нашего отца, он же был к тебе так добр… Она — единственное, что у нас осталось! Видишь кровь? Видишь?! Это кровь лейтенанта Гарднера! Его, как и отца, не стало… у меня на глазах. Пожалуйста, Мартин, пожалуйста!       В неловкости почесав смуглую шею, Мартин поник и отвернулся.       — У нас нету мест, Марлин. С этим я ничего не могу поделать… прости. Могу помочь разве что советом.       — М-Мартин…       — Когда вернётесь домой, перевяжите ей бок чем-то другим — и покрывало сгодится. Если бинты есть, то, конечно, бинтами, но не туго, чтобы она дышать могла. Да, и под них, в саму рану, ткань или марлю вложите, проспиртуйте её хорошенько. Уложите мать на кровать, только на здоровый бок, и под ноги подушку положите — это важно. Пить ни в коем случае не давайте, даже если просить будет. — Он говорил пристыженно и удручённо, явно через что-то переступая — возможно, через себя самого, и не как врача, а как человека. — Если протянет до утра, то приходите утром: утром должны будут выделить места для наших в городских больницах, там и лечат лучше. А теперь — мне пора… идти.       — Мартин! — Она с обречённой яростью сжала его кисть, но тот её выдернул.       — У меня люди — сказал же! — исступлённо гаркнул он, но, тут же смутившись, виновато пролепетал: — Говорю же: прости…       Мартин — их последняя и единственная надежда — растворился в многоголосой толпе. Марлин знала: был бы здесь лейтенант Гарднер, мать бы незамедлительно приняли. Мать бы определённо спасли.       Альбина лежала на груди у мамы и, обнимая её за шею, плакала и скулила. Повсюду плакали и скулили: девчонка (с ней Марлин работала в оружейном цеху), лишившаяся ноги; продавщица сочнейших фруктов в гетто над окаменевшим пятилетним сыном; парнишка из семейства бедняков Курцев возле ослепшей сестры… А Марлин не издавала ни звука — она слушала звуки, её окружившие, сковавшие в кольцо, и сходила с ума. Мать, уже с ума сошедшая, напевала пресловутую весёленькую мелодию.       «Ла-ла-ла… Ла-а-ала-ла… Ла…»       Внезапно за пределами концлагеря вспыхнули зигзаги молнии, чернильное небо озарило желтовато-рыжее, безразмерное солнце, и в высоту облаков взмыли обломки военных кораблей. Потом, рассекая воздух, раздался взрыв — подул раскалённый ветер. Альбина закрыла собою маму, чтобы взвихрившийся песок и щебёнка не изрешетили её мученически-умиротворённое лицо.       Судя по всему, уничтожили крупнейший на территории Марли порт…       Если бы госпиталь располагался в западной части Стен, больных унесло бы ураганом. Многие из них, включая мать, этого бы не пережили.       Марлин опустилась на колени и, не представляя, что будет дальше, впервые за вечер разрыдалась.

***

Когда они, издалека подхлёстываемые залпами выстрелов и взрывов, доковыляли до дома, за матерью уже змеилась дорожка крови, затёкшей ей в ботинки. Если она становилась на полную стопу, ботинки отвратительно хлюпали — хлюп-хлюп, хлюп-хлюп… Пока Марлин укладывала маму на постель и раздевала её до нижнего белья, обмывая полотенцем, Альбина рыскала по кухне и гостиной в поисках бутылки этилового спирта, ножниц и рулона марли, в избытке сохранившегося после лечения лейтенанта Гарднера. Сёстры проделали то, что им посоветовал Мартин: по краям обработали глубокую, разросшуюся до пупка рану, которую и раной-то трудно было назвать — скорее мясистой пробоиной; перекрыли её проспиртованной марлей и перевязали крест-накрест. Белёсые бинты вмиг розовели, а позднее — краснели… Перевернули мать на невредимый бок, а под беспокойные ноги положили подушку. Они набрали таз воды и каждые пять минут смачивали ей губы и горячий, точно бы вскипячённый, лоб. Каждые полчаса они меняли ей сочившуюся кровью повязку…       В заботах о матери в памяти не были так ослепительно ясны события сегодняшнего вечера.       Два часа они провели, не отходя от мамы, с трепетом вникая в суть её лихорадочного бреда. Как же ей повезло, что она ничего не соображала… Если бы она соображала, неизбывное, парализующее горе свело бы её в могилу. Мать и без того была в ней не то что одной ногой, а сразу двумя: кожа её, поблёскивая фарфоровой белизной, приобретала серый, землистый оттенок, а ниже предплечий отдавала пергаментной желтизной. Полуприкрытые глаза, всегда мерцавшие путеводными огнями маяков, остекленели; белки помутнели, и в них расползлись красноватые прожилки. Нос заострился так, будто бы он был слеплен из глины, и крылья его подрагивали при каждом судорожном вздохе. Щёки, при жизни отца налитые спелым яблочным румянцем, запали, и резче выступили скулы-лезвия. Губы синели, трескались и шелушились; изо рта пахло пресными яблоками, а сама она вся пахла железом и сыростью, чем-то сладковато-гнилостным. Кровь приостановилась, побурела и почти почернела, перемешавшись с сукровицей.       Смерть разверзлась перед их матерью дьявольской потусторонней бездной и лишь тщетными стараниями дочерей не поглощала её целиком.       Марлин выдворила Альбину из комнаты, отправила её в их спальню, ведь то, что творилось с мамой, было отнюдь не для детских глаз. Сестра отнекивалась, сопротивлялась, но по итогу разрешила Марлин остаться наедине с матерью. Марлин это было нужно, и она ещё даже не подозревала, насколько. Она понимала, что Альбина вряд ли уснёт и всю ночь напролёт проплачет в подушку, но не могла допустить, чтобы младшая запечатлела то, что суждено было запечатлеть одной старшей. Чтобы Аля породнилась с не предназначенной для неё тайной, проглотила её и, не способная от неё откреститься, замуровала в себе. Марлин была благодарна Альбине за эту покорность и бессознательную проницательность.       Она пересела со стула на край постели и погладила по волосам мать, до подбородка укутанную в плед. Мама дышала звучно и неровно, как бы отдыхая после изматывающих общественных работ; в груди её, пробираясь к горлу, что-то булькало и клокотало. Марлин увлажнила ей губы со лбом и прилегла рядом, лицом к её прекрасному, но увядающему лицу.       — Мама… мама, ты меня слышишь? — прошептала она ей на ухо.       Мать, с мокротой откашлявшись — Марлин прислонила платок к её губам, — криво улыбнулась и невпопад, с мечтательностью сказала:       — Смотри, как розы зацвели… Красивые, правда? Помнишь, ты ко мне приходил с ними, когда я тебя без конца прогоняла? Но розы… розы всегда брала. Я их засушила — самые первые твои розы…       — Эй, мам…       Она вдруг нахмурилась и надменно, но с тревогою хмыкнула:       — Глупости какие! Ерунды-то уж не говори. Вернёшься — я знаю, вернёшься. Альбинка подрастёт, Марлин за Коула замуж вот-вот выдавать… Уж куда ты денешься?       Прикрывшись, словно спрятавшись от мамы, ладонями, Марлин надсадно заревела. Мать, в ответ на её необъемлемую тоску, подпевая ей, замычала, заскулила… «У-у-у… у-у-у…» Неестественная сонливость простирала над Марлин длиннющие пухлые руки, уволакивая за собой в царство безболезненности и безмятежности.       Не сейчас... Не сейчас!       — М-мамочка, мне ведь столько всего нужно тебе рассказать! Столько всего!.. Знаешь, мамочка, я…       — Н-нет, это уже ни в какие ворота, — перебила она её. — Прекращай столько курить! Каждые пять минут выходишь — сколько можно?! Уже весь пропах этой дурью!       Был ли прок рассказывать, если мама её не слышала?.. Может, и не было его, этого прока, может, до матери уж не достучаться, но Марлин не сдавалась, упорствовала: теперь её, как катившуюся на полном ходу повозку, было не остановить.       – Я т-так виновата, мама… Так в-виновата! Как же я облажалась… Ты просто не представляешь, к-как я облажалась! З-знаю, Бернард тебе не рассказывал, но господин Эвенсен — тот канцеляр, что помогал мне с фальшивыми документами и переездом в город, — п-пропал без вести… Из-за меня, мама, из-за меня! И дом лейтенанта Гарднера подожгли тоже из-за меня… Он выжил тогда только чудом! И всё это — из-за того, что я попалась… На меня вышел один из офицеров ООБ, представляешь? Он случайно встретил меня на улице и узнал! Навёл справки…       Мама пробурчала что-то отвлечённое, но Марлин ничего не разобрала.       — А потом — заманил в их логово… Я не могла с ним не пойти, ну попросту не могла! А там… М-мамочка, знала б ты только, что там со мной сделали! Н-но я не скажу, нет… Тебе этого знать нельзя. Но я… я вышла оттуда совершенно другим человеком. Если бы не Жан, я бы…       Марлин осеклась. «Свист-свист, свист-свист»… Разве этот чужеродный силуэт, разве этот жестокий, вооружённый человек в чёрном — тот Жан, которого она знала? Тот надёжный, добрый, бережный Жан…       А знала ли она его — хоть когда-нибудь?       — Жан… Д-даже не знаю, как тебе объяснить, кто он. Я и сама н-не знаю, мама… Я знала его одним, а теперь — совершенно другим. Н-не знаю, кто он… Не знаю! Он моё проклятье, мама! Н-но и спасенье — тоже… С ним всё пошло наперекосяк, но без него — я знаю — было бы ещё хуже! Он м-мой враг, мама… Самый настоящий враг! И при этом… самый верный друг, каких поискать. Как же так… Как же так?! — Марлин терзалась, стоит ли ей и дальше говорить глупости ничего не смыслящей матери, но безрассудные слова сорвались языка прежде, чем она их обдумала: — Я его ненавижу… и я его люблю. О, мама, так ненавижу и так люблю! Я полюбила дьявола, мама! Какая же я дура… Натуральная идиотка! Он помог мне встать на ноги — нет, поднял меня на ноги. В какой-то момент стал для меня практически всем… а потом отнял у меня всё! Но, если так посудить, он ведь меня почти не обманывал… Я сама обманывалась! Догадывалась обо всём и закрывала глаза… О, какая я дура! Я хочу забыть его! Забыть всё, что было… всё, что с ним связано. Потому что так стыдно, что я на него положилась! Из всех людей именно на него! А он ведь… самый надёжный из всех, кого я знала. Разве что… дьявол. Вот ведь жизнь! — уныло, не без язвительности усмехнулась она. В висках отбивало барабанной дробью, в них вонзались ядовитые усыпляющие стрелы. — Я н-не знаю, что мне делать, мамочка… Куда податься, как быть? Если ты уйдёшь, я останусь одна… совсем одна! Я так устала, мамочка… Так устала! Знала б ты, как я хочу отдохнуть… Так сильно! Я не справлюсь, мамочка… Без тебя я не справлюсь. Мне так плохо! Как же мне… плохо! Н-не оставляй меня, мамочка… П-пожалуйста, не оставляй!       Прижавшись мокрой ото слёз щекой к липкой, пылающей щеке мамы, Марлин обняла её истощённое, оцепеневшее тельце… и поняла, что она больше не видит в ней усопшего отца, не озадачивает её вереницею абсурда, а молча, внимательно слушает и, более того, слышит! Марлин наконец-то до неё достучалась и помогла ей узнать в себе дочь — старшую дочь, столовой ложкой зачерпнувшую горе до третьего десятка лет.       Мать задышала реже, но напряжённее. Она, как выброшенная на сушу рыба, зашевелила обмякшими губами и, просовывая между зубов жёлтый от налёта, жёсткий, как наждачка, язык, просипела у самого уха Марлин:       — Б-бедная моя… девочка…       Марлин отпрянула в удивлении, всмотрелась в её белеющее снегом лицо: полусомкнутые сизые веки; мутный, заблудившийся взгляд; запёкшиеся губы… Мама отходила у неё на глазах, но Марлин была чересчур упряма, чтобы это признать: в ней, как и в любом ребёнке чахнущей матери, оставалось место для надежды — такой по-детски наивной надежды…       Она сменила маме повязку, которую менять было бесполезно, и, обратно коснувшись чугунной головой подушки, провалилась в порабощающий, тягуче-болотистый сон.

***

Когда забрезжил рассвет, разрисовавший небо всполохами, мать по-трупному побледнела и похолодела. Она замерла с обращёнными к Марлин безжизненными глазами, почерневшими от расширившегося диска зрачков.       Утренний ветер освежал, колыхая занавески и разряжая затхлый воздух; во всю улицу чирикали только что пробудившиеся пташки. Солнечные струи окропляли запачканные кровью простыни, щекотали невозмутимый лоб матери и тёмные волоски её костлявой, застывшей поверх одеяла руки.       Что-то взвыло подстреленной кобылой.       Марлин не сразу поняла, что взвыла она сама.