Часть 1

       У всех есть такие темы для разговора, которые сколько не разбирай и не анализируй, будут бить по сознанию до конца жизни. Возможно, не так болезненно со временем, и едва ли потому, что оно лечит - просто учишься жить с этими темами, игнорировать их, а подсознательно выходить на них в любой момент, стоит только задуматься, копнуть туда, куда копать опасно.        Поли не был исключением. В силу ли эмоциональности или просто от не самой красивой биографии, но почти в каждом разговоре звучало хотя бы раз что-то, что заставляло мужчину в ярости сжимать кулаки и медленно выдохнуть. "- Тебе не кажется, что нужно быть немного посдержанее? От тебя люди уже шарахаются. Давно." Ломбардо после каждого такого высказывания друга всё больше поражался, как Трапани терпит Виктория - его советы это что-то из разряда, когда у тебя полная апатия и отвращение к себе из-за слабости, а тебе говорят "не грусти". Хотя, надо отдать должное, как раз Сэму это и говорить, ведь его жизнь до Сальери была вряд ли лучше, а впрочем, он никогда об этом не рассказывал, не считая чем-то полезным подобные разговоры. Поли искренне восхищался им в этом плане - тяжело остаться нормальным, когда ты лишаешься самого родного человека в этом мире - матери, едва вступив в сознательный возраст, и живя в постоянном страхе рядом с отцом, за малейшие промахи готового избить тебя до сорванного от криков голоса. Мало того, что итальянец остался в полном адеквате, так он ещё и научился сдерживать абсолютно все эмоции, контролируя любое минутное чувство, будь то симпатия к кому-либо или страх. По лицу Трапани невозможно было сказать наверняка, что он чувствует - он, Вики и Фрэнк действительно пугали этим, особенно он и Коллетти, и Ломбардо ещё ни от кого не слышал констатации факта гибели собственных подчинённых с чуть ли не улыбкой, как у Консильери, и спокойное пожимание плечами, когда в начале открытой войны с братьями Морелло оглашали список погибших членов Семьи Сальери, как это делал Сэм. Жизнь на улице должна была закалить, сделать непробиваемого отморозка, не способного к любой эмпатии, научить смотреть на мир через жуткую стену чёрного жёсткого цинизма и прагматизма. Должна была, но по итогу просто сломала его, ещё тогда, когда он впервые оказался на скамье подсудимых по делу об угоне машины на заказ одного из мафиозных механиков. Приговор в виде года заключения в исправительной колонии - ему тогда только в прошлом месяце исполнилось восемнадцать, но даже не перспектива оказаться за решёткой угнетала, то, как плакала его мама, заставляло самому болезненно выть в камере на заседании. Им всегда было тяжело, отец умер слишком рано, поэтому женщина должна была одна и воспитать сына, и обеспечивать их двоих, и оплачивать все счета, ещё и в идеале успевать следить за состоянием квартиры на случай проверки органов опеки. Мужчина до сих пор помнит, как мать трясло по нескольку дней от истощения из-за голода и усталости - на себе она экономила во всём, откладывая лишний доллар на желания сына, а Поли в это время просто забивался в угол, слыша, как миссис Ломбардо кричала от страшных приступов мигрени. Работа с семи лет - звучит не столько странно, сколько поистине жутко, но он знает, что это такое, знает, что значит по-настоящему рано повзрослеть. Вся уборка полностью лежала на мальчике, а когда ему исполнилось двенадцать, он уже вовсю учился готовить, не чтобы его хвалили и восхищались самостоятельностью - чтобы сделать приятно маме, возвращавшийся домой ближе к ночи со второй смены на швейной фабрике. Зарплата была смешная, но почему-то никто даже не улыбался - толку от Поли всё равно было больше дома, считая себя в бесконечном долгу перед матерью, умудрявшейся ещё и улыбаться ему после работы вечером, рассказывая, как правильно нужно определять количество специй в блюде, он подрабатывал на многом - будучи ребёнком, как все, обходился чисткой обуви и доставкой писем, но уже подростком стало понятно, что вскрытие и угон машин более прибыльное дело. - Ты так вкусно готовишь, - когда у неё хватало сил по выходным, она всегда баловала сына его любимым печеньем, пусть дорогим в ингредиентах, и покупку сапог на осень придётся отложить, но он заслужил. - А все так умеют? - Нет, но спасибо, - женщина расслабленно смеётся и треплет мальчика по мягким отросшим волосам. - Некоторые вовсе не умеют этого делать. Кто знает, может, главным по кухне в своей семье будешь ты? - Я не смогу так, как ты, - Поли хмурится, грустно глядя на мать. - Я вечно кладу много соли. - Научишься, ещё будешь даже лучше меня, милый. Кто бы тогда знал? Ломбардо уже на автомате мешает Болоньезе, слыша, как щёлкает дверной замок. Ещё с самого начала их отношений он пообещал, что девушка забудет обо всех ресторанах, и это было действительно забавно, учитывая, что Бруно только в них и ела, а кухню за неумением даже нормально курицу пожарить использовала как обычную столовую. При полной дезориентации в приготовлении еды, в остальном Поли даже иногда подбешивала педантичность Виктории, у которой дома генеральная уборка происходила не как у него - раз в полгода, и то, если ему не лень будет, а каждую неделю. Когда Ломбардо настоял на том, чтобы контрабандистка переехала к нему, в первый месяц он от безысходности просто не приходил домой днём в выходные, уже зная, что её не остановить. Поли часто заходил к матери, обычно в такие дни задерживаясь у неё на чай - более-менее нормальная зарплата позволяла отсылать женщине приличные суммы каждый месяц. Неважно, что часто он влезал в долги, не доплачивая Дону, лишь бы мама думала, что у него всё хорошо, как бы херово ему не было на самом деле. Она не знает про попойки с Томми и переодически возникающее желание просто из окна выброситься - знает, что появился новый друг, с которым сын очень хорошо общается, правда иногда что-то находит на мужчину, но ничего, у всех бывают плохие дни, верно? Женщина не могла сдержать смеха, так забавно злился Поли, грозно хлюпая чаем. У них всегда были разногласия здесь - сын категорически отказывался воспринимать факт, что убираться нужно, когда грязно, и не обращать внимания на то, что вроде только вчера полы мыл. Сейчас же он чувствует на себе заинтересованный взгляд, уже зная, что Вик обожает наблюдать за ним, пока он готовит что-то, особенно, если блюдо сложное. - Это Болоньезе? - всё раздражение всегда сходит на нет, когда обычно немногословная и мрачная девушка любопытно заглядывает ему через плечо, параллельно целуя итальянца в уголок губ. - Да, решил немного разнообразить наш рацион. Прошло уже полгода с того дня, когда они подорвали самолёт Марко Морелло. Полгода со смерти их главного врага и одного из его помощников - Леонардо Карьедо вместе с его женой Лорензой. Конечно, любимая паста девушки была не просто так - Поли долго тянул, но поговорить об этом надо было, в конце концов, он окончательно запутался. Виктория тогда так сухо и спокойно оповестила его и ребят на следующий день на собрании об убийстве собственной сестры, что у Ломбардо невольно мурашки пробежались. Сальери уже давно было наплевать на то, что чувствовали его солдаты и уж тем более контрабандистка, которая, как он считал, ещё с училища забыла, что такое жалость, более того, для Эннио это всегда объясняло причину того, как быстро сдружились Трапани и Бруно - карьеристы, но в разных областях, они держались вместе на идеальном союзе. Достойнее смены себе и Фрэнку в лице не в меру жестоких и наглых, но вместе с тем осторожных и последовательных Капо контрабандистов и боевиков лучше не придумаешь. И только сами Вики и Сэм знали, что дело не столько в "подушке безопасности", сколько в том, что они очень похожи. Бруно умела держать себя в руках, даже на самые жуткие угрозы находя силы саркастично закатить глаза и развернуться, показывая всё пренебрежение к тому, кто посмел что-то ей сказать. Китайский квартал по праву достался ей на контроль посторонних курьеров и каналов, как самый сложный и агрессивный - но даже таким, как она и Трапани время от времени необходимо выговориться, что они и нашли со временем друг в друге. - Ты сегодня долго, - конечно, как такового чёткого графика у мафиози не было, но обычно дела не затягивались почти до полуночи. Может, у контрабандистов было наоборот? Поли не особо разбирался, просто принимая как данность, что девушка может прийти домой и в шесть вечера, и в два часа ночи. - У Ральфи свободных машин не было, пришлось ждать Томми с их ужина Сальери. Остальное время готовки проходит в абсолютной тишине. Наверное, нужно, наконец, решиться - вряд ли будет возможность лучше, но Ломбардо всё равно тяжело затрагивать такие вещи в разговоре, не зная, как среагирует собеседник. Мужчину отличало довольно высокое чувство интуиции и понимания людей, их мыслей и эмоций, другое дело, что мало человек его действительно интересовало, но как факт, почти всегда Поли мог понять настроение и желания кого-то. Почти. - Можно мне с тобой поговорить на неприятную тему? Смешно звучит и содержание, и ситуация. Во-первых, когда ж он о таком спрашивал, всегда ни с кем не советуясь и делая то, что хочет исключительно он? На улицах Лост-Хэвэна его боялись и по возможности избегали - грубый, бестактный и хамоватый боевик создавал впечатление человека, которому только дай намёк, как он схватится за оружие. Во-вторых, помните это "почти"? Всего три человека вызывали у Поли огромные сомнения в его коммуникационных способностях в принципе, ведь общаться с ними не на рабочие темы очень сложно. Сэм часто не пренебрегал сарказмом, настолько часто, что иногда Поли был готов ему нос сломать от этой противной насмешливой улыбки при очередном предложении или плане действий от Ломбардо; Фрэнк просто пугал своим неживым видом. Дело даже не в возрасте - чёткие механические движения и картонные эмоции, даже когда он говорил о самых близких людях - жене и дочери - сопровождая всё холодным спокойным взглядом. Радость? Он слегка поднимает уголки губ. Скорбь или отчаяние? Молча хмурится. Ярость? Взгляд сменялся на брезгливый, презирающий, а в тоне сочилось унижение, но не более. Если честно, за всё время своей карьеры в Мафии Поли ни разу не слышал, как искренне смеётся Коллетти, хотя поводов было достаточно; Виктория была просто сдержанной. Слишком. Во всём. Такого, как у Фрэнка не было, вообще-то итальянцу никогда не составляло труда развеселить девушку или поговорить с ней о чём-то сокровенном, чем можно делиться только с самыми дорогими людьми, но сама Бруно в основном слушала, а не говорила. Её трудно было смутить или выбить из колеи больной темой - даже если ей неприятно с большой вероятностью, что оппонент этого не поймёт. - Конечно, - брюнетка прищуривается, словно о чём-то резко подумала, но тут же снова расслабляется, откладывая вилку на край тарелки с пастой. - Сегодня прошло полгода со смерти Марко, - мужчина медленно выдыхает, внимательно вглядываясь в любимую, он не остановится, но уже готов снизить предполагаемый напор. - Со смерти Леонардо и Лорензы. За это время ты не сказала об этом ни слова, кроме совещания на следующий день, не возвращалась к теме, словно ничего и не было, но ты ведь помнишь уговор, что никто из нас не должен молчать о том, что мешает спокойно дышать. Почему?       - Одно условие, Дон, - спустя несколько минут затянувшегося молчания, девушка оглядывает партнёров. - Томми и Поли в этом не участвуют. Никогда и ни при каких обстоятельствах. - Хорошо, но тогда твоя дань будет больше. Нельзя было поднимать это. Нельзя, чтобы Поли узнал то, что может в одно мгновение сломать жизнь всей Семье - в торговлю наркотиками Эннио посвятил только её и Сэма, зная, что оба Капо любят деньги и имеют достаточно связей, чтобы помочь Сальери наладить поставки героина и их охрану. Именно это стало тем, из-за чего Виктория пошла на контакт с младшей сестрой, которой раньше горло бы вскрыла, не поморщившись, из-за чего они разговорились, не обращая внимания на ранения и помирились, правда, слишком поздно. С этим обстоятельством убить Лорензу было тяжелее. Всегда до этого хотелось, отомстить за косые взгляды в училище, за то, что просто забила на подыхающую от работы и колледжа сестру после переезда в США, "удачно" выйдя замуж за одного из самых богатых и отмороженных мафиози Эмпайр-Бэя, все те несколько раз, что они виделись после выпускного кадетского корпуса их растаскивали, учитывая спортивную подготовку обеих, никогда не успевая до крови. Тогда, в театре, на первых рядах и с простреленными конечностями в них что-то сломалось. Наверное, та бесполезная война внезапно успокоила пожары ненависти и вражды, оставляя после себя выжженную пустоту и усталость. Просто бесконечную тяжёлую усталость, когда прозвучал последний выстрел этой истории, оставляя право переписывать её за Викторией. Не смотря на весь день в работе за счёт одного только яблока на завтрак, Бруно отодвигает тарелку с ещё тёплой Болоньезе с чувством излишнего переедания и отвращения к неприятному ощущению. - Расскажи мне, как ты жил до Сальери. Поли непонимающе переводит взгляд от блюда на помрачневшую девушку, впрочем, быстро понимая, что если он хочет услышать ответ, нужно сделать это. Не интереса ради - Ломбардо искренне хочет помочь, зная о том, как важно это для самой Вики, другое дело, что она никогда об этом не скажет сама. - Херово. Ну, ты же знаешь, что я даже почти не помню отца, а мама на двух работах пропадала, пытаясь нас хоть как-то вытянуть за порог бедности, - мужчина усмехается, нервно зарываясь ладонью в собственные тёмные волосы. - Не то, чтобы получалось... Ладно, вообще не получалось. Я, грубо говоря, пару баксов домой приносил, в школу самое лучшее - две недели подряд ходил, еле закончил, мама тогда у директора выпрашивала аттестат, а не справку. Казалось, итальянка слушала поверхностно, думая о другом, но внимательный взгляд зелёных глаз следил за каждым движением Ломбардо, словно она чего-то ждала от него, но этого всё не звучало. - Подростком тачки начал на заказ угонять, сначала мелким торговцам, а там по связям на Сальери вышел, незадолго до смерти Пеппоне. - Хорошо, - Поли готов был поклясться, что слышал на долю секунды явное разочарование. - Извини, напоминаю о неприятном, но ты два раза сидел, верно?.. Как твоя мама отнеслась к этому? Кареглазого как будто в солнечное сплетение ударили, заставляя резко прокашляться от внезапного недостатка воздуха. Снова это сучье покалывание в носу и тяжесть в глотке - каждый раз всего на один вопрос. А что чувствовал твой единственный родной человек, который тебя на ноги поставил, растил и возлагал надежды, когда понял, что у единственного сына и близкого человека в принципе будет судимость? - Ничего. Она так рыдала, когда огласили приговор на первом деле, что её пришлось откачивать после заседания, - мужчина может быть последней мразью, пусть от него, как говорит Сэм, шарахаются люди, но перед миссис Ломбардо он всегда остаётся тем маленьким мальчиком лет десяти, что завороженно смотрит на то, как любимая мама готовит ему завтрак, параллельно рассказывая о каких-то новостях города. Всё, что угодно, чтобы отвлечь сына от того, как дрожат её руки после ночной смены на вахте предприятия. - Я помню, как боялся, что она отвернётся от меня, ей и так всегда перед подругами стыдно было. Мои ровесники на городских соревнованиях золото брали, огромные задачи по химии за пару минут решали, а я в это время домой утром возвращался, грязный и в оборванном свитере, потому что у очередной машины двигатель накрылся, а я с другом час лазил и в ней, и под ней, чтобы ещё и понять, в чём проблема... Но знаешь, я тогда, до суда, думал, что уже ничего не боюсь - посадят и посадят, все пацаны со двора ещё и уважать будут. Итальянец устало трёт переносицу, щурясь словно от боли и ненадолго замолкая, иначе весь план опять накроется. Бруно плавно встаёт из-за стола, чтобы поставить чайник - она не сильна в интуиции, больше опираясь на логику, но здесь понял бы любой, что разговор будет долгим, после чего вдруг подходит к мужчине и молча поглаживает его по волосам, мягко прижимая к себе за плечи. Ломбардо не будет отрицать, что ему не помогло и это было не обязательно делать. - Придурок, - шатен даже смеётся над своей наивностью, правда далеко не потому, что это действительно забавно. - В зал суда зашла мама, и я понял, как ошибался. Я выл как припадочный, когда ей стало плохо, и процесс пришлось прервать, чтобы ей вкололи что-то, что должно было помочь. В тюрьме почувствовал, каково это - остаться одному. Она просила свидания, носила передачки, но это всё равно не то, потому что когда конвой скручивал меня и тащил обратно в камеру, я снова чувствовал, как теряю кого-то очень важного, как снова остаюсь один. Тяжело всегда сначала иметь того, кто всегда выслушает и поддержит, а потом резко остаться без него... Как будто в пропасть кинули. - Не знаю, - девушка задумчиво гладила ладони итальянца на своей талии и чему-то ухмылялась. - Моя мать за всё время, что я провела в училище, ни разу не пришла ко мне. Ну, оно было закрытое, пускали только по праздникам, но я удостоилась чести слыть тогда среди отбросов, каждое Рождество или другой большой праздник сидя в пустом корпусе с неполной дюжиной таких же счастливчиков. Поли знал о том, что мама брюнетки была далеко не самым лучшим человеком, но о ней Виктория почти ничего не рассказывала, ограничиваясь кратким "запойная шлюха". Настолько кратко, с презрением и не опускаясь до малейшего смягчения - мужчина в первый раз даже дёрнулся, когда услышал. Чтобы он так сказал о своей любимой матери? Да никогда, даже под угрозой расстрела, мафиози многим ей обязан и просто не представляет жизни без единственного оставшегося в живых кровного родственника. - ...вообще? - С выпускного я половину города шла одна, она не соизволила даже лично аттестат со мной забрать, - Бруно задумчиво закусила губу, прикрывая глаза и вновь проваливаясь в то, что до сих пор мучало в кошмарах. - Зато к Лорензе она всегда хотела быть ближе. Забавно, ведь если бы органы опеки не пристроили её в ту же школу, где уже числилась я - пусть и сводные, но всё же сёстры - она бы никогда её больше не увидела. Мне тогда, может, лет семь было, а помню как вчера, какие истерики мать закатывала, боясь, что у неё её "солнышко" заберут. - Иди ко мне? - Ломбардо тянет её, усаживая к себе на колени и дотрагиваясь до её предплечья, бережно касаясь тонкого, словно мраморного, запястья итальянки. - А что было с тобой? Ну, до училища? - Да ничего, - контрабандистка пожимает плечами, чуть цокая от жалости, что оставила сигареты в пальто. - Как все дети то пропадала на улице, то весь день убиралась, пока мать с работы не вернулась, если подработку в дешёвом борделе можно так назвать. - Подожди, - чем больше рассказывала Виктория, тем более у Поли возникало вопросов, совершенно теряясь в противоречиях поведения своей девушки. - Ты же говорила, что у вас натянутые отношения были, так зачем было весь день тратить на то, за что ты в итоге не получила бы ничего? - Во-первых, - Бруно важно поднимает палец и всем видом показывает, что скажет сейчас какую-то вселенскую мудрость. - У нас были не натянутые отношения, мы просто ненавидели друг друга. А во-вторых, тратя весь день на, с твоей стороны, бесполезное и неблагодарное занятие, я выбивала себе шанс остаться дома. Поясню: за каждую невыполненную просьбу меня выгоняли из дома, в ночь или день - матери было без разницы, поэтому не надо тут, всё было не зря... что с тобой? Похолодевшие руки мужчины мелко потряхивало, а взгляд иногда бегал по комнате, как будто что-то искал, но никак не мог найти это. Как ему резало это "мать". В понятии Поли мама - это та, к кому ты всегда бежишь за советом, кто никогда не оттолкнёт и может одними объятиями укрыть от всех проблем, какими бы страшными и глобальными они ни были. Миссис Ломбардо голоса на него почти никогда не повышала, только за дело, и то, если сын делал что-то за рамки приличия выходящее, а тут выгнать из дома, ненавидеть собственного ребёнка... он до конца не мог в это поверить. Конечно, мафиози никогда не жил с розовыми очками и девизом "Всё хорошо, и дальше будет только лучше", тем более возраст брал своё, делая Поли с каждым годом циничнее к проблемам других людей и куда более жестоким, но в противовес этому росло его осознание необходимости бережности и внимательности к тем, кого он называл своей семьёй. Всё чаще он старался заходить к женщине, и без того звоня ей каждый день, как появляется возможность; постоянно интересовался жизнью Сары, к которой давно уже относится как к младшей сестре, иногда внаглую напрашиваясь поняньчить малышку Джулию. Подруга никогда не отказывала - знала, как Поли обожает возиться с её дочкой, каждый раз улыбаясь в умилении, когда наблюдала за ними.        Сэм предупреждал, что будет сложно. Говорил, что противоположности притягиваются и уживаются только в сказках подобно тем, что читал Томми Джулс перед сном, но Ломбардо тогда отмахнулся, мол тараканы у всех в голове есть, и у самого Трапани их вряд ли меньше. Он действительно любит Викторию, но иногда стаи мурашек сами пробегали от того, что она говорила с таким спокойствием, какое явно не попадало в категорию адекватного. И без глубокого анализа поведения было понятно, что те редкие срывы контрабандистки страшны своей искренностью и тягой к разрушению всего, что попадалось под руку, а более того лишь себя, едва ли не буквально закапывая себя всё глубже и глубже, словно в каком-то рвении, не замечая мерзкой сырости материи мыслей и червей, прогрызающих старые раны, стоит им только начать затягиваться. Добровольно закапывать себя в могилу было единственным выходом, чтобы сохранить невозмутимое лицо и жёсткую стойкость в позиции - под землёй не видно слёз и криков отчаяния. А ведь он был таким же. Ломался, пытался идти дальше, даже когда это было невозможно во всех смыслах, срывался на бег, ведь казалось, что он идёт слишком медленно, но то был бег на месте, только впустую отнимавший силы и пересекавший на самом начале любое желание что-то поменять - вдруг будет ещё хуже? А что о нём скажут другие? А что подумает Дон? Слабакам в Мафии не рады, их душат своими же руками, не давая мешать тупым альтруизмом и желанием пафоса - сложно считать романтичным лужу крови до локтя и слёз до колен у каждого, кто к ней причастен, когда сам состоишь в Мафии. Поли не жалел, но и счастья не чувствовал. Просто работа, за которую ему платят зарплату и дают два раза в год отпуск, пусть и дёрганый, часто прерываемый даже не на половине, но он есть, на самом деле приличный в две недели. Сначала миссис Ломбардо, не одобрявшая выбор сына, но готовая поддержать его во всём, не давала уже подсознательной боли и эмоциям взять верх над разумом, потом появилась Сара, которая никогда не отказывала ему в разговорах по душам, пока Ломбардо помогал ей вечером прибраться в баре или на кухне перед закрытием ресторана Сальери. С Марино было спокойно, можно перестать строить из себя чудовище, не знающее о человечности, подхватывая её под руку и увлекая в сторону кинотеатра - оба кино просто обожали, поэтому мужчина часто приглашал её на какую-нибудь дурацкую мелодраму или комедию, просто чтобы отдохнуть. Потом появилась Виктория. Что всегда было для итальянца самое удивительное в ней, это желание помочь. Она умела слушать и дать выговориться, не перебивая и не докучая нотациями, к тому же практически всегда понимая, о чём речь - сама в Семье не первый год. Ломбардо пришёл к выводу, что у него всегда был кто-то, кто не давал завершить раскатывать колючую проволоку вокруг себя, огорождаясь от других и сгорая в пожаре, разожжённом исключительно им самим. Каким слушателем был Трапани, Поли не знал, да и не особо стремился - это всё равно бесполезно. Сэм подпустил к себе только Мишель и Бруно, сохраняя с остальными приятельский нейтралитет, но никак не дружбу, и то, о Мишель знали лишь Томми и Вики. Девушка никогда не рассказывала о том, что они обсуждали с ним, но Ломбардо замечал, как на следующий день после очередных совместных походов в ресторан или просто посиделок в собственной квартире итальянки в Китайском квартале голубоглазый был гораздо живее и бодрее, чем до этого всю неделю, напоминая то ли вампира, то ли привидение бледностью и попытками сразу же закрыть лицо от раздражающего света, стоило ему резко выйти на солнце. Виктория и без того говорила не по делу мало, а после таких вечеров с лучшим другом она была задумчивее обычного, впрочем, тоже как-то приободряясь и позволяя себе даже лишний раз улыбнуться на работе, даже когда повод был незначительный. Возможно, к чему склонялся сам Ломбардо, во многом непроницательности во время разговора на больные темы, она во многом была обязана именно Сэму, почему-то Поли хотелось думать, что он затрагивал прошлое девушки. Такие как они всё равно просто кино или качество продуктов обсуждать не будут. - ...Поли? Поли, всё нормально? - Вики щёлкает пальцами прямо перед глазами мужчины, на что он едва заметно вздрагивает. - Может, отложим разговор до лучших времён, и ты пойдёшь отдохнёшь? - Нет, просто задумался. - О чём? Ну что, именно сейчас. Пора. - У тебя ведь никогда не было кого-то близкого... Не было мысли попытаться поговорить с Лорензой? - бестактно, но раз он начал, то отступать уже поздно. Единственное, что действительно успокаивало, так это усталость его девушки, которое всегда выражалось в ощутимом неосознанном напряжении - идеально ровная осанка и подрагивающие от попыток остаться сидеть правильно плечи ощущались железными, хотя сломаться и просто расслабиться, не имея желания вернуться в изначальное положение, были готовы в любую минуту. - Мы слишком разные... - Бруно неловко кашляет, исправляясь. - Были. Ещё с детства. Она меня почти не помнила, попала каким-то хреном в компанию богатых дочек влиятельных людей, хотя во всём училище девочек в принципе было не больше, наверное, двадцати. Ну, узнала обо мне и ничего, кроме неприязни, не почувствовала, это было взаимно. Ни о какой родственной связи и речи не шло, мы соперничали, пытаясь что-то доказать друг другу, что лучше, умнее, что мать дорожит тобой больше, чем ей. - Ты же старше её, - Поли не помнил точно на сколько, то ли на три, то ли на пять лет, но обычно соперничали ровесники. У них во дворе тоже вражда была, только по другим поводам - если в военном училище запрещалось устраивать драки, за исключением тренировок, то у них разборки "стенка на стенку" были в порядке вещей, причём настолько обычном и нормальном, что никто не придавал значение сломанному носу или разбитым губам. Единственное, о чём они переживали тогда - родители могли им самим устроить разборки, дав воспитательного леща и запретив гулять на неделю, а некоторых и по месяцу не выпускали, тогда это было самое страшное наказание. Они росли в очень разных условиях. Не то чтобы кто-то хуже, кто-то лучше - везде по-разному, и сравнивать будет неправильно, ведь что-то да оставило свой отпечаток. Одно из самых страшных наказаний для маленькой Виктории были побои на собрании, где каждую неделю подводили итоги успеваемости и поведения курсантов. Били преподаватели, не стесняясь - никто не осмелится рассказать, а даже если и расскажут... Да никто из родителей, кто по-настоящему любил бы своих детей, никогда бы не отдал их сюда, понимая, что никакой статус и что-то вроде небольших отчислений денег в конце года особо успешным не стоят мучений в отвратительных адских условиях, по жестокости обращения где сравнится разве что армия тех лет. По сути, это была подготовка к армии - престижно говорить, что твои дочь или сын военные, поэтому сюда отдавали своих отпрысков либо состоятельные бизнесмены, магнаты или даже некоторые депутаты, либо бедные люди, которые просто не могли содержать детей, оставляя их в интернате закрытого типа. - Ей это не мешало, к тому же она училась в параллели медиков, что уже давало ей преимущество в сложных науках, - Бруно пожимает плечами, признавая, что здесь сестра лидировала. - Радистов больше всяким кодировкам учили, да как в разные условия уметь концентрироваться, чтобы не ошибиться либо в написании, либо в расшифровке уже полученного письма. Выросли, разъехались, а злость никуда не делась, вот и смогли поговорить, только когда патроны закончились. "Да и свидетели тоже." - Хочешь услышать правду? Хрен с ним, - брюнетка устало машет рукой, разминая затёкшую шею и поднимаясь с колен мужчины. - Всё уже прошло, Лоренза мертва, так зачем копаться в том, что не имеет смысла? Пустыми сожалениями её не вернёшь, как и ошибки не исправишь. Поли непонимающе вскидывает бровь, ведь пусть и звучит не очень убедительно, но с другой стороны, он же почти ничего такого не говорил, решив оставить попытки открыто копаться в мыслях любимой, и вдруг она непривычно для себя многое рассказала без его долгих расспросов: - А ты сожалеешь? - Наверное... Да? - контрабандистка тяжело выдыхает, словно признаётся в чём-то страшном. А ведь так и есть - как порой, оказывается, бывает сложно признаться идеалисту себе в том, что допустил ошибку, в том, что оступился, давая расползтись трещине, портя такую прекрасную и гладкую картину уверенности в своих решениях. Без пятнышка, пореза или развода, теперь она расколота чёрной лучистой трещиной, напоминающей сильный разряд молний - тех, на которые они с Сэмом так любили наблюдать во время дождя исключительно в Китайском квартале. Поли молча обнимает её, чуть приподнимая за подбородок, и мягко, еле касаясь, целует. Им нужен отдых, пусть завтра и последний день рабочей недели, лишь видимость сонливости настолько убедительна, что Ломбардо наводит ей ещё чая, пока сам застилал кровать для сна. - Спокойной ночи, - мужчина уже готов был развернуться, как почувствовал приятное тепло от прижавшейся к нему Виктории. - Спокойной. Поли, - итальянка поднимает на него глаза и глубоко целует. - Всё нормально, правда. Однажды я уже пережила её смерть, когда она прислала мне фотографию со свадьбы с пожеланием сдохнуть от зависти, второй раз был едва больнее. Как многое им ещё предстоит пройти, и речь даже не столько о том, какие повороты будут в их жизнях - как многое им надо сказать друг другу. Поли готов пойти на всё, чтобы она позволяла себе перетягивать одеяло поддержки на себя, специально часто отдавая эту возможность ему. Право переписывать историю теперь навсегда закрепилось за ней, а кто бы двадцать лет назад, когда Лорензу хвалили за лучший результат годовой контрольной по химии, а Виктории преподаватель по борьбе на уроке нос разбил за заваленный кросс, кто бы тогда мог подумать? Кто бы подумал, что шатенка, способная приготовить мощный яд без запаха и почти без вкуса, проиграет сестре, у которой просто есть кто-то, кому на неё не всё равно?.. "Ты что, серьёзно готова поставить интересы этого старика Сальери выше, чем своей сестры? - Карьедо звонко смеётся, где-то подсознательно боясь хоть на секунду показаться уязвимой. Встречи во время войны Эннио с Марко были тет-а-тет, но в отличие от неё, старшая ни на одно мгновение не забывала, как ведут себя солдаты, и не было никаких гарантий, что перед этим "свиданием" Дон не отдал ей приказ на устранение. - Я не пустое место для тебя, раз ты приходишь. Смешная шутка, сестрёнка." Лоренза открыто веселится, пока не натыкается на ледяной взгляд зелёных глаз напротив, машинально замолкая и сжимая челюсти, пытаясь подавить резко накативший ужас. Такой жуткой она ещё никогда не видела брюнетку - отчётливо пульсирующая венка на шее и нечеловеческая ненависть только в одном взгляде, когда выражение лица остаётся абсолютно спокойным. "Ну какая же она смешная?.. - Бруно медленно подходит к оцепеневшей девушке, обдавая сильной смесью запахов сигарет, пороха и свежего парфюма, переходя на еле слышный шёпот, который вопреки реальному звучанию казался шатенке громче очереди из Томпсона. - Она страшная. Как трупы, которых вы вскрывали на учениях. Как тот, каким будешь ты." Виктория закрывает глаза, вслушиваясь в размеренное тихое дыхание уже засыпающего Поли, и вдруг усмехается - она тогда в машине на обратной дороге прятала от Фрэнка трясущиеся руки в карманах пальто, сама напугавшись того, как сломанно звучал её голос... как у настоящего психа. Она не злится даже из-за отравления. Жалеет? Безусловно. Хочет всё вернуть? Тоже да, но уже слишком поздно, чтобы думать об этом, когда всё закончилось. Как всегда им говорили на учениях: "Выиграв сражение, не обманывайтесь, думая, что выиграли войну." Особой креативностью бывший майор не отличался, но красиво перефразированные слова, изначально принадлежащие Наполеону, запомнились ей на всю жизнь, и действительно - младшая сестра раз за разом побеждала в очередном пункте вражды, по итогу забравшись так высоко, что падение вышло фатальным. Кто знает, возможно, её просто некому было удержать?.. А впрочем, это уже неважно, ведь история пишется кровью и далеко не всегда бывает добра к тем, кто так изначально рвался в герои. Очередная "победа" аккуратно выводится красными чернилами, скрывая за торжественностью всю грязь и боль, бесконечную тупую боль, которая не исчезнет никогда, становясь только чуть слабее. Скрывая кровь, которой заправлена ручка, писавшая до конца переплетение двух родных судеб, одна из которых канет в лету воспоминаний второй, сочувствующе глядя с одной единственной фотографии с выпускного.