Единственный выход?

Поздняя ночь. Очередной день был завершён совещанием, которое на этот раз выдалось излишне напряжённым, вполне подстать внешнеполитической обстановке последнего десятилетия.  Противное, липкое, вязкое чувство тревоги, окутавшее дымкой, не проходило с того самого дня: Солнце озаряло, переливающуюся в его лучах Немон, посредине которой был закреплён плот.  Александр с Наполеоном беседовали не менее двух часов, после чего был оглашён итог: заключён Тильзитский мирный договор.  Несмотря на череду поражений и последующий распад антифранцузской коалиции, Московскому Романову удалось предотвратить вторжение Наполеона в империю, пусть и ценой унизительных договорённостей.  Стране нужно было время подготовиться к войне.  Но легче на душе не стало. Камень, который Михаил волочил за собой на собственной шее со времён батыевских стал лишь тяжелее… Он до сих пор в мельчайших подробностях помнил тот день, который, затаив дыхание ожидала страна. День, когда французские знамёна вновь показались у брегов реки.  Он говорил. Говорил, что Париж узнает о нарушении договорённостей, о теневой торговле с Англией.  Узнает и примет меры.  Московский негодовал. На что надеялся Романов, когда принимал подобные решения, неужто тому совершенно были неясны последствия?  Он давно уже не ребёнок, Александр — столица. Права у него нет ни на ребячество, ни на ошибку.  — Довольна, Василиса? — Миша вздыхает, вглядываясь в своё отражение. Даже в полумраке были видны пролегающие под глазами тёмные круги. Лицо осунулось, взгляд покрыт пеленой усталости.  Враг неумолимо рвался вглубь страны, генеральное сражение под Смоленском было проиграно, но дало свои плоды: француз ненадолго приостановил наступление. Они вновь выиграли частичку самого ценного — времени.  Но Московский не уснёт и этой ночью. Горящие шрамы на спине, оставленные Есугеем, не позволят, в очередной раз заходясь ноющей болью.  Глубокие полосы, словно в насмешку, предрекают возможное будущее.  Пусть и 332 года спустя, память не остыла, он всё ещё помнит, помнит и боится, боится вновь стать игрушкой в чьих-то жестоких руках. *** — …. Одержать решительной победы не удалось, был отдан приказ продолжать отступление, французы идут следом, — выиграв Смоленское сражение, Париж получил ключ к Москве. Бородинское сражение также не смогло откинуть неприятеля, враг продвигался всё дальше вглубь страны. — Пустить врага в центр земель русских непозволительно, что Вы планируете предпринять, Михаил Илларионович? — лишь стальной голос первопрестольной разрезал тишину богато убранной залы Зимнего дворца, где за овальным столом восседали города во главе с Романовым. Каждый осознавал: следующий город на пути врага — Москва. Кутузов тяжёлым взглядом обводит присутствующих, останавливаясь на древней столице.  — Говорите же прямо, генерал-фельдмаршал, — требует Московский. — Мы сдадим город без боя, отступая, сожжём Москву, — ропот городов охватывает залу, встречаясь с громогласными словами.  — Доколе будет существовать армия, с потерянием Москвы не потеряна ещё Россия. Но когда уничтожится армия, погибнут и Москва, и Россия. Это было не предложение.  Кутузов озвучивал принятую им и одобреную императором стратегию.  Конечно, Московский мог оспорить, предоставленное главнокомандующим решение, представив иные пути развития в условиях наступления и стремительного продвижения французов, но и сам прекрасно понимал: тактика фельдмаршала — единственно верная. — Помнится мне, — усмешка касается губ. — На век мой пришлось не менее пяти крупных пожаров, последний из которых выпал на неспокойное правление Грозного царя. Набег Девлет Гирея 1571 года оставил после себя лишь пепелище. Но этот, пожалуй, станет особенным: впервые огонь коснётся моих стен руками русского народа, — возможность Кутузова ответить была отнята столицей, Петербургом, что всё это время не привлекал к себе особого внимания, изредка лишь вступая в разговор, чем неимоверно досаждал первопрестольной. — Нет! Мы не можем отдать им Москву, а тем более самостоятельно уничтожить! Михаил Юрьевич, скажите им! А что.. — он на секунду запинается, вскоре находясь с ответом, — если встретить их здесь и устроить новое сражение? — дрожащая рука тянется к расстеленной на столе карте, указывая на точку, что стояла на пути к Москве. — Или можно вывезти продовольствие, не уничтожать весь город, — обеспокоенный и нерешительный щебет паникующего Романова  прерывает холодный, слегка раздражённый голос Михаила Юрьевича. — Александр, — снисходительно обращается он к столице, проследив за дрожащей рукой Романова. Непозволительно!  — Мы, конечно, можем дать сражение недалеко от города, но подумайте же. У нас нет ни единой гарантии, что на сей раз победа будет одержана. Наша армия истощена, ей требуется передышка, а дав бой, мы лишь сильнее подкосим её. К тому же Париж непременно решит пополнить запасы продовольствия и боеприпасов за счёт южных губерний, — Московский ведёт указкой по карте, обводя Калужскую, Тульскую и Брянскую губернии, — проход к которым откроется следом за сдачей Москвы. Ослабленная армия навряд ли сможет предотвратить продвижение, французы же получив склады, откроют второе дыхание. О вашем же втором предложении, дорогая столица.. Не кажется ли Вам, что стало холодать? — Московский «учтиво» начинает издалека. — Как считаете, сожги мы город, сладко ли будет ослабленному французу спать на холодном пепелище?  Смятение ядовитым зерном прорастает в душе, Александр одёргивает руки от карты. В глубинах петербургских глаз зарождаются слёзы, покрывая взор зеркальной пеленой. Романов покидает стол, отходя к окну, вызвав неодобрительный вздох первопрестольной. Он слышал, слышали и остальные, подрывающий его и без того мнимый авторитет жест, но Романов не мог хранить молчание, когда его учителя, его пример для подражания обрекают на верную гибель. — Соглашусь с Михаилом Илларионовичем, — ледяной взгляд, покидает очертания подопечного, возвращаясь вниманием к присутствующим, — армия для Империи многократно важнее города. Москва будет сдана и придана огню, — слова – приговор, подписанный самому себе лично, собственной же рукою. — Прошу простить, господа,— Московский поднимается из-за стола, намереваясь покинуть залу, но замирает рядом со столицей, преподнося последний урок. — Никогда не сдавайтесь, — склонившись к самому уху, наставляет Московский, чувствуя, как чужое плечо под тяжестью его ладони заходится дрожью. — Александр Петрович, поражения учат ценить победу, — вновь выпрямившись во весь рост, Михаил позволяет себе лёгкую улыбку, после чего скрывается в коридорах, спиной ощущая взор взволнованных глаз.   Шаги эхом разносились по величественным коридорам, блеск и помпезность которых восхищала, заставляла всматриваться, ища всё новые детали замысловатого интерьера. Но эти стены никогда не прельщали Московского, они были возведены для столицы, но не для него, служа лишним напоминанием о былом статусе, который он отстаивал собственной кровью, но который был забран в секунду, когда Его Императорское Величество представило свой paradis. И сейчас, парой минувших минут, Кутузовым вновь было указано его место. Михаил не скрывал, он всё ещё считал Романова недостойным, всё ещё считал себя единственной первопрестольной, но не считаться со статусом столицы не мог.  Теперь столица — Санкт-Петербург, и не за него, а за Александра каждый был обязан отдать жизнь, и Московский не был исключением.  Теперь щитом, когда-то ненавистного ему Петербурга стал он. Чертоги собственного разума были оставлены лишь когда пред Михаилом открылась дверь собственных покоев.  — Подготовь мой отъезд в Москву, — приказ срывается с уст чрез минуту раздумий. Адъютант кивает, удаляясь, однако жеста Московский не наблюдал, сокрывшись в комнатах. Он застывает у панорамного окна, наблюдая, как свинцовые тучи постепенно затягивают небосвод, словно подстраиваясь под гнетущее настроение, царящее во дворце.  Вскоре по стеклу с силой ударяют первые крупные капли дождя. Начинается ливень.  Вся его жизнь состояла из жестоких уроков — поражений, которые учили ценить победу. Но он никогда, даже на секунду, не думал сдаться. Даже сейчас, когда сансара преподнесла ему жестокий прощальный подарок, его не страшила смерть, Московский боялся допустить падения империи.  Он был готов гореть за столицу хоть с тысячу раз, лишь бы Россия жила.  Престол был его бременем и его же отрадой. Стук в дверь заставляет развернуться, ответив вкрадчивым: «да». Двери покоев отворяются, пропуская его, Романова. Юноша имел совершенно потерянный вид: глаза, покрытые пеленой слёз, руки, охваченные тремором. Московский сокращает расстояние, длинные пальцы впиваются в юношеский подбородок, тянут вверх.  — И на кого я оставляю империю? — эмоции, мысли, страхи, что бурлили в разуме первопрестольной, выливаются гневом при виде сей картины.  — Не забывайтесь! Вы, Александр Петрович, – столица Великой Российской Империи. И вы не смеете в подобном непотребном виде расхаживать в стенах дворца, выстроенного для Вас же, — голубой взор некогда напоминавший тёплое майское небо давно охладел, ныне напоминая лёд, сковывающий реки суровой зимой. — Мне стыдно умирать за такого, как Вы, не видала ещё страна столицы недостойней, — Выплёвывает Московский, оставляя без внимания проскользнувшую на затворах сознания мысль – он был излишне груб – её затмевает всепоглощающая ярость.  — Вам ли говорить о достоинстве, когда сами предали Отчизну, близких которые вам доверяли? — солёные слёзы уже не обжигают кожу сдерживаемой в себе болью, теперь они лишь оставляют холодные следы, хранящие в себе воспоминания о вечерах мучений от жестокости безразличия учителя. — Предали Тверь, которая считала вас братом. Отдали всю страну в руки тирану! И ради чего? Чтобы выслужится, прогнуться под врагом. Какая из тебя столица после такого?! — Слова Василисы вырываются из уст мальчишки беспощадным потоком, с читаемым упрёком в юношеском голосе, с желанием уколоть побольнее, копьями вонзаются в грудь, заставляя старые шрамы вновь зайтись обжигающе-ноющей болью. — Подстилка ордынская! — Крик отражается от стен, заставляет застыть, не веря услышанным словам. Сквозь слёзы Александр не замечает ни на мгновенье широко распахнувшиеся стекленеющие глаза, ни ужаса, что мелькнул в глубине покрытой толстым льдом синевы.  Взор мутнеет, застилаемый гневом.  Он вновь и вновь, наступая себе на горло, возвращался Александру рассказами об иге, чёрным облаком нависшем на Русью на долгие годы, разъяснял причины, события их следствия, сдерживая тремор, беспощадно охватывающий руки, лишь при одном упоминании его, своего мучителя, Есугея, чьи обжигающие плети до сих пор кровоточат фантомной болью.  Удар. Пощёчина опалила юношескую щёку обжигающим пламенем.  — Тебе ли знать, через что я прошёл?  — цедит сквозь зубы Московский, сдерживая ярость. — Покойный царь оберегал, лелеял свой paradis. Твой путь к власти был устлан алым ковром, мой - тропой из крови, — укоризненная усмешка коснулась губ. — Детство моё пришлось на монгольское нашествие, мне приходилось идти на многое, чтобы выжить. Я предавал, подставлял, чтобы вырвать у Орды право на великое княжение. Я объединял русские земли, присоединяя их к себе. И пусть для кого-то я был угнетателем, я знал, что делаю всё правильно, ведь по одиночке мы были слабы для врагов, — Московский убирает руки за спину, сжимая ладони в кулаки, противясь дрожи, вновь коснувшейся пальцев. — Я делал всё, что было в моих силах - договаривался, покупал, завоёвывал. Казалось, единственным, кто мог полюбить меня, был Бог. Я искал в нём утешение, я умолял его о прощении, в душе понимая, что выбрав путь завоевателя, никогда не буду чист, — тогда, стоя в церкви, он впервые после разгрома восстания заглянул в глаза той, что стала жертвой его меча, направленного Есугеем. Муки всё сильней охватывали душу, сжимая сердце в тиски, с каждой раной, оставленной им, на белоснежной коже. —  Я расширял свои земли, север и юг, запад и восток, стремясь сделать своё государство могущественным и сильным. Вся моя жизнь состояла из жестоких уроков – поражений, которые учили меня ценить победу. Ни на секунду я даже не думал сдаться, потому что я знал, что был создан для того чтобы править. Потому что столица – это звание, которого я добивался потом и кровью, выбивая себе признание и уважение. Я был готов нести на себе это бремя до тех пор, пока буду жив. А что же сделал ты, Санкт-Петербург, чтобы править завоёванными мною землями? Просто появился на свет, — Московский впивается в вызывающий юношеский взор, ища хоть каплю сожалений.  — Я сожалею и стыжусь лишь одного: будучи Вашим наставником, я не сумел вложить в Вас понимание. Вы, будучи столицей, Александр Петрович, должны порой принимать подобные мне решения, руководствуясь не низменными чувствами, а долгом, что возложил на вас ваш статус. Мне более нечего вам сказать, утрите бессмысленные слёзы и подите прочь. Будьте покойны, наблюдайте издалека за исполнением мною долга пред великой столицей, — Московский смиряет ледяным взором подопечного, склоняя голову, перед тем как отойти к окну, не пред Александром, пред статусом столицы, кой он удостоился нести. — Моя ли это вина, что я не успел выстрадать престол? Что за 109 лет существования я так и не смог пожертвовать собой? Моя ли вина, что Пётр Алексеевич решил сделать меня столицей? Или может я виноват в том, что появился на свет? — слёзы душили, но не от боли, а от злости, находящей выход лишь в этой слабости. — Столь лёгкая судьба не Ваш порок - Ваша награда, — спустя секунды молчания комната вновь наполняется голосом. — Но оттого вы и слабы, Александр Петрович, — небесный свод в стекольном отражении не сходит с юношеской фигуры. — Ваши слёзы напрасны. Я был к Вам жесток, не всегда из лучших побуждений, — московский впервые с их встречи, дарит сожаление, скользнувшее меж строк, признаёт свои пороки. — Вам бы в пору меня ненавидеть, — выпустив весь свой запал, он тонет в покрытых пеленой слёз глазах. — Но я не могу, — Саша поджимает губы, чувствуя как собственная злоба отходит.— Как бы вы ко мне ни относились, как бы ни называли, я не могу ненавидеть Вас, — юноша делает шаг вперед. Сначала неуверенный, затем всё смелее. Остановившись недалеко от Михаила, он опускает взгляд на тень, что закрывала его самого. — Я сожалею, что я так слаб. Мне жаль, что не оправдываю своего положения. Но я не могу стоять и смотреть, как вы идёте на верную гибель.  — Погибнуть за страну для меня честь, — Московский вздрагивает под касанием рубцов чужими пальцами. Его излишне интимную тайну, его боль, годы страданий отчётливо ощущают, сквозь тонкую ткань, выворачивая душу наизнанку. Подпускать к этой странице своей истории, он не готов. Михаил невесомо отстраняет Романова, что бесцеремонно проник в самую глубь небесных глаз. — Александр..— стук в дверь заставляет неуловимо поджать губы. — Мой отъезд уже готов, — во взоре отражается толика сокрытой печали. — Последнее моё наставление, — ладонь касается плеча собеседника. — Отныне вам предстоит пройти этот путь в одиночку. И пусть на вас будет давить Весь мир, Вы, Александр Петрович, не смеете робеть пред чьими либо интересами, помимо интересов государства Российского.  Не смейте тушеваться пред натиском голодных волчих глаз. Покажете слабость – в мгновенье разорвут. Агрессию не следует сносить, не позволяйте унижать ни Отчизну, ни власть императорскую, ни себя. Отвечайте ей с умом, не теряя достоинства. И всегда помните, поражения учат ценить победу, — скованный льдом взор таял, возвращая забытое тепло.  — Прощайте, — на сей раз поклон стал искренним порывом чувств, — столица великой Российской империи, — Московский вкладывает в дрожащую ладонь собственный перстень, в последний раз заглядывая в цвет балтийских вод. — Прощайте. — Моё Чудо, — шепчет он, замирая в дверях, не решаясь более обернуться.  Ощущение будто абсолютно все звуки с закрытием дверей стихли, испарились, исчезли. По крайней мере так кажется Саше, в голове которого — вакуум. Он не слышит ничего окромя лишь гулких ударов своего сердца, набатом звучащего в ушах. Ему хотелось кричать, но он не мог, в горле встал невидимый ком, позволяющий лишь рухнув на пол, склониться над последним воспоминанием, ставшим признанием его титула, беззвучно сотрясаясь телом в рыданиях.