1904. Инженер с тремя жизнями

      Воздух в бараке полевого госпиталя был густым и тяжёлым, спёртая смесь из запахов йода, гниющей плоти и дешёвого самогона, которым кое-кто из санитаров пытался заглушить ужас происходящего. Стоны раненых сливались в монотонный, нервирующий гул, прерываемый порой вскриком или приглушёнными рыданиями. Сквозь щели в дощатых стенах пробивался холодный ветер с далёких маньчжурских полей, неся с собой пыль и запах пепла.       Алексей Волков лежал на жестких нарах, уставившись в закопчённый потолок. Глаза его были широко открыты, но видели они не прогнившие балки, а бесконечную вереницу образов, мыслей и воспоминаний, которые не могли принадлежать ему одному.       Вспышка. Ярость и боль. Зелёный свет светового меча, рассекающий дымку битвы на какой-то далёкой пустынной планете. Голокрон с запретными знаниями ситхов пылится на столе в кабинете главного конструктора «Рендили Стардрайв».       Вспышка. Холод каменного пола в заброшенном поместье где-то в Шотландии. Слабый свет свечи выхватывает из темноты страницы древнего фолианта с заклинанием по созданию филактерии. Горький вкус неудачи на языке.       Вспышка. Монитор с чертежами новейшего танка на уральском оборонном заводе. Скучные совещания, премии к праздникам, уверенность в завтрашнем дне…       И поверх всего этого — своё. Свист японских — нет, китайских — снарядов над окопами где-то под Мукденом. Грохот разрыва. Острая, обжигающая боль, и потом — ничего. Пустота.       — Жив ещё, молодец? — хриплый голос санитара прозвучал прямо над ухом.       Алексей медленно перевёл на него взгляд. Мужик в грязной робе, с усталым, огрубевшим лицом.       — Врач говорил, шансов у тебя нету. Сквозное в грудь, осколки где-то внутри. Чудо, что до нас дотянул. Держись, браток. Места скоро освободятся.       Он имел в виду места на носилках для вновь прибывших. И на том свете.       Санитар пошёл дальше, оставив Алексея наедине с его болью и нахлынувшим хаосом в голове. Он попытался пошевелить рукой — тело отозвалось тупой, ноющей болью по всему торсу. Ранение серьёзное. Сепсис неминуем. Смерть.       Мысли были чёткими, холодными, отстранёнными. Не его мысли. Мысли их — того инженера, того некроманта, того ситха. Они уже начинали сплавляться воедино, образуя новую, цельную личность. Личность, которая отказывалась умирать.       «Сепсис… Бактериальная инфекция. Требуется антибиотик широкого спектра действия. Или…»       «…или активация резервов жизненной силы на клеточном уровне. Заклинание малого восстановления требует лишь концентрации и…»       «…и силы Воли. Силы, чтобы приказать телу жить. Воля решает всё.»       Он сжал зубы. Его собственная, алексеева воля, помноженная на ярость попаданцев, закипала внутри. Он не мог умереть здесь, в этой вонючей дыре, из-за проигранной войны, из-за бездарных генералов, из-за продажного правительства!       «Я… я ненавижу…» — прошептали его губы, и в этом шёпоте был слышен гул миллионов голосов.       Ненавидел империю, которая послала его умирать. Ненавидел японцев — китайцев? — которые его ранили. Ненавидел этот отсталый, грязный мир, в котором оказался.       И в этот момент, на пике отчаяния и ненависти, в его сознании что-то щёлкнуло.       Мир приобрел новые краски. Он увидел не просто людей вокруг — он увидел связи. Тусклые, серые нити, тянущиеся от каждого раненого, от каждого санитара к чему-то далёкому, за стены госпиталя — к царю, к генералам, к системе, которая их всех сломала и бросила умирать. И он увидел, как можно эти нити… перерезать.       Его собственная боль внезапно отступила, сменившись ледяной, всепоглощающей ясностью. Он поднял руку — легко, будто и не был тяжело ранен — и посмотрел на ладонь. Вокруг неё слабо мерцал золотистый ореол.       — Эй, ты! — он окликнул того же санитара, и в его голосе звучала не просьба умирающего, а команда.       Санитар обернулся, нахмурившись.       — Чего тебе? При Смерть пришла, обожди…       — Ко мне. Сейчас. — Глаза Алексея вспыхнули алым светом. На мгновение в его зрачках вспыхнул символ — вращающийся геометрический узор, похожий на серп и молот, сплетённые из киновари.       Взгляд санитара стал стеклянным, походка — механической. Он подошёл и замер, словно солдат по стойке «смирно».       «Геас… Принуждение. Так они это называют здесь? Интересно.»       — У тебя есть медицинский спирт? Чистый? — спросил Алексей, и его голос звучал уже твёрдо и властно.       — Есть… для офицеров припрятал, — безэмоционально ответил санитар.       — Принеси. И бинты. Чистые. И иглу с ниткой. И… заткни всех, кто будет мешать.       Через пять минут Алексей, стиснув зубы от боли, которая вернулась с утроенной силой, сам обрабатывал свою рану обжигающим спиртом. Руки двигались с неестественной для простого солдата точностью — сказывались навыки алхимика-некроманта и инженера-конструктора. Он чувствовал, как его воля, его новообретённая сила заставляет тело подчиняться, клетки — регенерировать быстрее.       Санитар стоял рядом, безучастно глядя в пустоту, заглушая стоны окружающих окриками.       Закончив с перевязкой, Алексей откинулся на подушку, истощённый, но победоносный. Боль отступила, сменилась странной эйфорией. Он был жив. Он выжил.       Он посмотрел на свои руки, на которых уже проступала странная сетка из золотистых прожилок — видимый знак пробудившейся силы.       «Алексей Волков умер на той войне, — промелькнула у него в голове мысль, холодная и чёткая. — Как и те трое. Теперь я… Лекс. И у меня есть дело. И миссия.»       Он закрыл глаза, впервые за долгое время чувствуя не безысходность, яростную, всепоглощающую цель.       «Я уничтожу эту империю. И на её обломках построю новую. Красную. Светлую. Справедливую.»       Снаружи, из-за стен госпиталя, донёсся гудок паровоза — глухой, протяжный звук, похожий на зов нового времени.       Гудок паровоза затих, растворившись в холодном маньчжурском воздухе. Эйфория выживания постепенно отступала, сменяясь трезвой, леденящей оценкой реальности. Боль, приглушённая всплеском адреналина и силой воли, вернулась — тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцебиению в районе груди. Но теперь это была управляемая боль. Его боль.       Лекс — да, это имя звучало правильно, как щелчок затвора в его сознании — медленно приподнялся на локте, игнорируя протест мышц. Его взгляд скользнул по бараку. Санитар, чьё сознание всё ещё было сковано Геасом, безучастно бродил между нарами, машинально поправляя повязки, но его движения были пустыми, бездушными. Он был инструментом. Первым из многих.       «Инструменты требуют ухода и точного применения», — пронеслось в голове Лекса, и это была мысль инженера, привыкшего к точности. Он сконцентрировался на санитаре, мысленно ослабляя хватку.       — Как тебя зовут? — голос Лекса был тихим, но вибрировал стальной непреклонностью.       Санитар замедлил шаг, в его глазах мелькнула искра осознанности, быстро подавленная магией принуждения.       — Семён, ваше… — он запнулся, не зная, как обратиться.       — Семён. Запомни. Ты видел, как я сам перевязывал рану. Ты удивился моей силе и выносливости. Но ничего сверхъестественного не было. Понятно?       — Так точно… — пробормотал Семён, его разум уже сформировал ложные воспоминания, как и было приказано.       — Хорошо. Теперь иди, помоги тем, кому действительно нужна помощь. И принеси мне воды и что-нибудь из еды, если есть.       Приказ, подкреплённый силой, заставил Семёна быстро кивнуть и засуетиться. Геас был поразительным инструментом. Не просто принуждение к действию, но и тонкое влияние на память, на восприятие. Социальный дарвинизм в чистейшем виде, — с горькой усмешкой подумал Лекс. Сильный не просто пожирает слабого. Он заставляет слабого радоваться, что его съели.       Оставшись один, Лекс закрыл глаза, погружаясь в себя. Он ощущал свою рану не просто как боль, а как повреждённую структуру, систему, требующую починки. Знания некроманта-отшельника предлагали ритуалы для ускоренного заживления, но они требовали компонентов — трав, минералов, чужой жизненной силы. Знания инженера подсказывали о необходимости антисептики и покоя. Но был и третий пласт — смутные, интуитивные ощущения от той силы, что пробудилась в нём. Силы Геаса.       Он сосредоточился на образе своей раны: рваные края плоти, воспалённые ткани, занозами сидящие внутри осколки. Он представил, как его воля, тот самый золотистый свет, сконцентрированный и направленный, проникает в повреждённое место. Не как лекарство, а как приказ. Приказ клеткам делиться быстрее. Приказ крови сворачиваться. Приказ телу мобилизовать все ресурсы на исцеление.       По спине пробежала дрожь. Он почувствовал, как энергия уходит из него, как крупицами пересыпается песок в часах. Но вместе с тем тупая боль начала отступать, смениваясь терпимым жжением и зудом — знаком начинающейся регенерации. Это было изнурительно. Он не мог так исцелить себя полностью, не умерши от истощения. Но загнать инфекцию в угол, выиграть время — этого было достаточно.       Семён вернулся с жестяной кружкой мутной воды и куском чёрного, черствого хлеба.       — Еды больше нет. Сегодня не подвозили, — доложил он без эмоций.       Лекс кивком принял это как должное. Он выпил воду, чувствуя, как она обжигает пересохшее горло, и принялся методично жевать хлеб, заставляя себя съесть каждую крошку. Телу нужны были силы.       — Что творится на фронте? — спросил он, глядя на Семёна. — Последнее, что помню — отступление под Мукденом.       Семён мрачно покачал головой.       — Полный разгром, барин. Китайцы теснят по всему фронту. Говорят, сдали уже половину Приморья. Сахалин отрезан. Раненых везут и везут… а нам даже перевязку не из чего делать.       Гнев, старый и знакомый, закипел в груди Лекса. Гнев Алексея Волкова, обманутого и преданного. Гнев инженера с Урала, видевшего последствия бездарного управления. Гнев ситха, презиравшего слабость.       — Кто виноват? — вопрос прозвучал риторически.       — Кто ж их знает… — Семён беспомощно развёл руками. — Генералы продажные? Царь-батюшка не управил? Японцы… китайцы, чёрт их возьми, сильнее оказались. У них техника, а у нас — шапками закидать…       Техника. Это слово отозвалось эхом во всех трёх ипостасях его сознания.       «Артиллерия на химических двигателях, примитивная…»       «Магия могла бы… но нет, это не эффективно в массовом применении…»       «Звёздные разрушители… орбитальная бомбардировка… но здесь нет даже дизельных танков…»       Лекс сжал кулаки. Ненависть была топливом. Она горела ровно и ясно, согревая изнутри лучше любого спирта.       — Спасибо, Семён. Иди.       Оставшись один, он позволил себе усталость. Он лёк на спину, снова уставившись в потолок, но теперь его взгляд был сосредоточен.       План. Нужен был план. Выжить — это только первый шаг. Нужно было выбраться из этого ада, добраться до Петербурга. Столица — вот где бьётся сердце империи. И где её проще всего поразить в самое сердце.       У него были знания. Знания, опережающие эту эпоху на столетия. Знания о физике, о металлургии, об организации производства. Знания о магии, пусть и бесполезные пока в массовом масштабе. И теперь у него была сила. Сила приказывать. Сила подчинять.       Он мысленно представил карту России. Дальний Восток… Транссиб… Урал… Петербург. Огромные расстояния. Его ждали недели, если не месяцы пути в переполненных санитарных поездах, в холоде, голоде и антисанитарии. Его рана могла снова воспалиться.       Нет. Это был не вариант.       Он снова подозвал Семёна.       — Скажи, здесь есть кто-то… важный? Офицеры? Чиновники? —спросил он.       Семён почесал затылок.       — В соседнем бараке поручик один есть… из штабных. Ногу отняло. Бредит часто. И писарь при нём.       Штабной офицер. Возможно, с документами. С доступом к каналам связи. Или хотя бы с возможностью требовать себе место в отдельном вагоне.       Идеальный инструмент.       Лекс медленно, преодолевая боль, поднялся с нар. Головокружение от слабости и потери крови отступило перед железной волей.       — Веди меня к нему.       — Так вы же раненый! Вам нельзя! — в голосе Семёна впервые прорвалась искра человеческой заботы, не задавленной Геасом.       Лекс посмотрел на него, и в его глазах снова вспыхнул тот самый алый узор.       — Это не обсуждение, Семён. Веди меня к поручику.       Взгляд санитара снова стал остекленевшим.       — Слушаюсь.       Опираясь на Семёна, Лекс сделал первый шаг по грязному полу барака. Он шёл, пошатываясь, его тело было слабым и изможденным. Но его воля, сплавленная из трёх жизней и разожжённая ненавистью, была твёрже стали.       Он шёл не просто к штабному офицеру. Он делал свой первый шаг к революции. Его личный Октябрь начинался здесь, в вонючем, пропитанном кровью и отчаянием бараке на краю гибнущей империи.