Паутина недовольства

      Утро застало Лекса за тем же занятием — он сидел на краю койки в своей каморке и методично, с холодной яростью, втирал в рану на груди остатки мази, украденные им из аптечки поручика. Боль притупилась до терпимого фона, но тело требовало энергии. Энергии, которую ему неоткуда было взять. Деньги, оставшиеся от полевого фонда Миронова, подходили к концу. Без средств он был беспомощен, как и любой другой смертный.       Его первый визит был к поручику. Миронов выглядел заметно живее. Он сидел на кровати и с аппетитом уплетал чёрный хлеб с салом, которое ему раздобыл писарь. Его глаза, когда он увидел Лекса, вспыхнули искренней — и от того особенно жуткой — преданностью.       — Доброе утро! Я уже составил список, — он протянул Лексу клочок бумаги, испещрённый неровным почерком. — Шесть человек. Однополчане, которые вернулись в столицу. Все ранены, все озлоблены. Я уверен, они нас поймут.       Лекс бегло просмотрел список. Имена, звания, последние известные адреса. Идеальный старт. Он кивнул.— Хорошо. Начнёшь с них, как только окрепнешь. Осторожно. Только звучание почвы.       — Так точно, — Миронов даже попытался вытянуться по стойке «смирно», сидя на кровати.       Выходя от него, Лекс столкнулся в коридоре с писарем. Тот нервно теребил в руках какую-то бумажку.— Ваше… товарищ… — он нашёл наконец обращение. — Это для вас. От управляющего. За неделю вперёд. Или… или освободить номер.       Лекс взял из его рук счет. Сумма была для него сейчас астрономической. Он не дрогнул.— Передай, что всё будет уплачено. Сегодня же.       Он вышел на улицу, сжимая в кармане последние медные монеты. План был прост и рискован. Он направился в сторону Гостиного двора.       Толчея в торговых рядах была неменьшей, чем на вокзале. Лекс, двигаясь в потоке людей, уже не просто смотрел — он сканировал. Его взгляд, отточенный тремя жизнями, выискивал не просто богатых, а определённый тип: самоуверенных, не слишком умных, с жирными кошельками на виду, слишком поглощённых своими делами. Мишени.       Первый такой нашелся быстро — купец в дорогой, но безвкусной шубе, громко ругавший приказчика за неправильно разложенный товар. Его сознание было примитивным, напитанным алчностью и чванством. Идеальная пробная цель.       Лекс приблизился, сделал вид, что спотыкается, и на мгновение коснулся его руки, извиняясь.— Виноват, почтеннейший…       Их взгляды встретились. Алый свет в глазах Лекса вспыхнул на долю секунды, ровно настолько, чтобы прошептать в сознание купца простой, неотразимый приказ: «Дай мне свой кошелёк. Ты хотел мне его подарить.»       Лицо купца на минуту стало абсолютно пустым. Затем он улыбнулся тупой, радостной улыбкой. — Конечно, конечно, братец! На тебе! На здоровье! — Он сунул Лексу в руки свой толстый, кожаный кошелёк и, повернувшись, продолжил орать на приказчика, напрочь забыв о произошедшем.       Лекс растворился в толпе. Его сердце колотилось, но не от страха, а от возбуждения. Это сработало. Быстро, чисто, без последствий. В кошельке оказалась приличная сумма. Он оплатил счёт за гостиницу, запасся едой и медикаментами, а на оставшиеся деньги купил себе приличный, хотя и скромный, костюм и пальто. Извозчик доставил его в новый район — на Петроградскую сторону. Снял комнату в доме с мезонином у пожилой вдовы. Теперь у него была крыша над головой и операционная база.       Следующей целью стали студенты. Память подсказывала ему, где искать их гнёзда — недорогие кафе вокруг университета, публичная библиотека. Он нашел их через два дня. Та самая группа, которую он видел на вокзале, горячо спорила за столиком в «Демоне» — известном месте сборищ радикальной молодёжи.       Лекс выбрал момент и подошёл к их столику. Он был уже одет не как беженец, а как бедный, но респектабельный интеллигент. Его появление вызвало настороженное молчание.       — Прошу прощения, — начал он, и его голос звучал спокойно и убедительно. — Не мог не услышать вашу дискуссию о народовольцах. Вы не находите, что их тактика индивидуального террора исторически себя изжила? Она лишь укрепляет репрессивный аппарат государства.       Вопрос был идеально провокационным. Один из студентов, долговязый юноша с горящими глазами, тут же вскочил.— А вы предлагаете продолжать писать петиции?! Пока народ голодает?!       — Я предлагаю думать, — холодно парировал Лекс. — Голодный человек — не солдат. Сначала — хлеб. Потом — права. А для хлеба нужна организация. Настоящая.       Его слова попали в точку. Он не предлагал готовых ответов — он задавал вопросы, подталкивая их к собственным, нужным ему выводам. Он говорил о положении на заводах, о солдатах, вернувшихся с войны, о необходимости объединения усилий. Он говорил их же языком, но его речь была отточенной, подкреплённой знанием истории, которой не могло быть у них. Он гипнотизировал их не силой Геаса, но силой идеи и интеллекта.       К концу вечера он знал их всех по именам. Самый пылкий — Владимир, будущий ядро студенческой ячейки. Самый умный и осторожный — Леонид, его можно будет использовать для аналитической работы. Он стал для них своим, «опытным товарищем», вернувшимся с фронта, видевшим «истинное лицо царизма».       От студентов он получил новые имена — радикальных журналистов, оппозиционных профессоров, адвокатов, ведущих политические процессы. Его сеть росла.       Вечером того же дня он вернулся на Выборгскую сторону. Трактир был полон. Фёдор сидел за тем же столом, но теперь с ним было двое других рабочих, таких же молодых и угрюмых. Увидев Лекса, он кивнул с воодушевлением.       — Говорил с ребятами, — коротко бросил он, когда Лекс подошёл. — Они за. Их ещё человек пяток наберётся.       Лекс купил им кружку пива и выслушал. Их недовольство было примитивным, бытовым. Им нужны были деньги, еда, справедливость здесь и сейчас. Им был не нужен марксизм. Им нужен был повод для бунта.       И Лекс дал им его.— На « Лесснере» зарплату задерживают на две недели. Хозяин завтра получает крупный аванс за военный заказ. Деньги будут в конторе. Что, если прийти всем цехом и потребовать своё? Не разойдёмся, пока не дадут.       Идея была проста, как лом. И идеальна.— А если жандармов вызовут? — спросил один из рабочих, Орлов, самый крупный и сильный.       — А если все встанут? Все тысяча человек? — спросил Лекс в ответ. — Их двадцать, вас — тысяча. Они не решатся. А если решатся… — он посмотрел на Орлова, — …значит, нужно быть готовым постоять за себя.       В его глазах снова вспыхнул алый свет, но на этот раз он направил его не на приказ, а на усиление. Он раздувал искру гнева в их сердцах, превращая её в ярость. Он вселял в них уверенность, отвагу, готовность к действию.       — Да чёрт с ними! Надоело! — рявкнул Орлов, сжимая кулаки. — Завтра идём!       Лекс удовлетворённо кивнул. Первая ласточка. Завтра на «Лесснере» начнётся забастовка. Жестокая, кровавая, возможно. Она будет подавлена. Но она станет сигналом. И для других рабочих. И для властей. И для него — тестом на прочность системы.       Возвращаясь домой на извозчике, он чувствовал себя дирижёром, перед которым затих огромный, готовый взорваться оркестр. Он уже держал в руках нити, связывающие офицера, студентов, рабочих. Каждая была тонка и ненадёжна сама по себе, но сплетённые вместе…       Он посмотрел на свои руки. Золотистые прожилки под кожей светились в темноте слабым, уверенным светом. Сила росла. Цена тоже. Каждое использование Геаса отнимало у него что-то, какую-то частицу жизненной силы. Он был не бессмертен. Ему нужно было торопиться.       Он приказал извозчику остановиться у самого большого книжного магазина на Невском. Он вышел и зашёл внутрь. Полки ломились от книг — роскошные издания, философия, поэзия. Ложь и красивые сказки для сытого меньшинства.       Он подошёл к приказчику.— У вас есть что-нибудь… по техническим новинкам? По металлургии? Химии? — спросил он.       Ему принесли несколько толстых томов на немецком языке. Лекс пролистал их. Примитивно. Устарело на полвека. Но это было начало. Ему нужны были чертежи. Расчёты. Знания, чтобы его будущая империя стояла не только на страхе и силе воли, но и на самой передовой технологии.       Он купил самые толстые книги, не глядя на цену. Теперь у него был не только план разрушения. Появлялся и план созидания.       Когда он вышел из магазина с тяжёлой пачкой книг, на улице уже шёл холодный осенний дождь. Петербург тонул в серой, промозглой мгле. Но Лекс шёл по мокрому асфальту с прямой спиной. В его голове уже горели огни будущих заводов, прокладывались линии железных дорог, поднимались в небо башни нового мира.       И он знал, что для этого сначала нужно было обрушить во тьму старый. И он уже начал это делать.       

***

      Дождь усиливался, превращая петербургские улицы в чёрные, блестящие зеркала, в которых тонул свет редких фонарей. Лекс, прижимая к себе драгоценную пачку книг, почти бегом двигался по направлению к своей новой комнате на Петроградской стороне. Вода затекала за воротник, но он почти не чувствовал холода. Его разум был переполнен планами, расчётами, комбинациями.       Его новое жилище оказалось именно тем, что ему было нужно — небольшая комната на верхнем этаже, с отдельным входом через чёрную лестницу. Хозяйка, пожилая вдова, смотрела на него с подозрением, но серебряный рубль, данный ей при въезде, надёжно запечатал её уста.       Он зажёг керосиновую лампу, повесил мокрое пальто и принялся раскладывать книги на грубом деревянном столе. Это был его настоящий арсенал. Пока его сообщники добывали информацию и вербовали сторонников, он будет готовить технологический фундамент будущей империи.       Он открыл первую книгу — по основам металлургии. Глаза пробегали по строчкам, и его сознание, обученное в мире Звёздных Войн и на уральских заводах, подсознательно отмечало устаревшие и неэффективные методы. «Доменная печь… КПД не более 15%. Можно увеличить до 40%, переработав систему подачи воздуха и используя кокс определённой фракции…» Он взял карандаш и на чистом листе начал набрасывать схему, его рука двигалась с уверенностью гения.       На несколько часов он полностью погрузился в работу. Он составлял списки необходимого оборудования, выводил химические формулы более стабильных и мощных взрывчатых веществ, чем те, что использовались сейчас, чертил контуры примитивного, но эффективного автоматического оружия, которое можно было собирать в подпольных мастерских. Это была титаническая работа по переносу знаний из будущего в прошлое.       Его прервал стук в дверь — осторожный, условный. Три быстрых, два медленных. Это был Миронов.       Лекс впустил его. Поручик, всё ещё бледный, но с горящими глазами, был взволнован.— Я был у двоих! — выпалил он, сбрасывая мокрый плащ. — У капитана Орлова и прапорщика Крылова. Они… они с нами! Они готовы! Орлов уже вышел на связь с нижними чинами в своих бывших полках. Говорит, настроения такие, что одна искра…       Лекс выслушал его, не перебивая. Новости были хорошими. Офицерский корпус, униженный и оскорблённый поражением, был готов к мятежу. Это был ключ к армии. К настоящей силе.       — Хорошо, — кивнул Лекс, когда Миронов закончил. — Но спешить не нужно. Пусть Орлов и Крылов продолжают вербовку. Только самых надёжных. Мы должны создать ядро внутри самой военной машины. Когда придёт время, оно расколет её изнутри.       — Понимаю, — Миронов тяжело дышал. — А что дальше?       — Дальше? Завтра на заводе «Лесснер» начнётся забастовка. Мы посмотрим, как отреагируют власти. Это будет для нас тестом.       Он не сказал, что это он её организовал. Миронов видел в нём стратега, философа, лидера. Пусть так и будет.       Проводив поручика, Лекс снова остался один. Но теперь он не мог сосредоточиться на книгах. Его влекло на улицу. Ему нужно было видеть начало своими глазами.       На следующее утро он был на Выборгской стороне задолго до начала смены. Он занял позицию в том же трактире напротив проходной завода «Лесснер». Он заказал чай и, отодвинув занавеску, устроился у окна.       Вскоре стали подходить рабочие. Но сегодня они не спешили разбредаться по цехам. Они собирались в плотные, негромко гудящие группы. Лица были хмурыми, решительными. В воздухе висело напряжение, предгрозовое ожидание.       Ровно в семь часов утра, когда должен был прозвенеть гудок, ничего не произошло. Вместо этого из толпы вышел огромный Орлов. Он влез на ящик и что-то закричал, размахивая руками. Толпа ответилa рокотом.       Затем всё началось. Рабочие двинулись не к проходным, а к зданию заводоуправления. Их было сотни. Они скандировали что-то, требовали директора.       Лекс наблюдал за происходящим с холодным, аналитическим интересом. Всё шло по плану. Он видел, как из здания выскочили надсмотрщики, потом появился сам директор — толстый, краснолицый человек в сюртуке. Он что-то кричал, угрожал.       И тогда из толпы полетели первые камни. Одно из окон заводоуправления со звоном разбилось.       Это был переломный момент. Директор в ужасе отпрянул. Надсмотрщики бросились вперёд, пытаясь схватить зачинщиков. Но толпа была уже слишком возбуждена. Послышались первые удары, крики боли и ярости.       Лекс видел, как Орлов, могучий, как медведь, отшвырнул двух надсмотрщиков, словно щенков. Забастовка превращалась в бунт.       Именно в этот момент на улице послышался пронзительный свисток. Это была полиция. Конные городовые врезались в толпу, размахивая нагайками. Началась давка, крики, хаос.       Лекс неотрывно следил за происходящим. Его не интересовала справедливость. Его интересовала эффективность. Как долго продержатся рабочие? Какова будет реакция властей? Насколько жёстким будет подавление?       Ответы не заставили себя ждать. Рабочие, неорганизованные и плохо вооружённые, не смогли противостоять конной полиции. Через полчаса всё было кончено. Десятки людей были арестованы, многие — избиты. Орлова, с окровавленной головой, волокли к полицейской карете.       Забастовка была подавлена. Но Лекс удовлетворённо откинулся на спинку стула. Идеально. Теперь у тысяч рабочих была своя кровная обида, свой повод для ненависти. И они знали, что их сила — в количестве. А у властей был повод для страха. Семя было посеяно. Теперь его нужно было поливать.       Он расплатился и вышел из трактира. На улице уже не было ни рабочих, ни полиции. Только разбитые витрины заводоуправления и лужи крови на мостовой молчаливо свидетельствовали о произошедшем.       По дороге домой он зашёл в аптеку и купил йод, бинты и жаропонижающее. Его собственная рана снова воспалилась от напряжения и сырости. Он чувствовал жар и слабость. Сила Геаса была мощной, но его физическое тело всё ещё оставалось уязвимым.       Вернувшись в свою комнату, он снова заставил себя обработать рану. Боль была острой, почти невыносимой. Он стиснул зубы, и в глазах у него потемнело. В этот момент он почувствовал нечто новое. Не просто боль, а… пустоту. Как будто каждое использование силы безвозвратно расходовало не только энергию, но и часть его жизненной сути.       «Цена, — с холодной ясностью осознал он. — Всё имеет свою цену. Даже революция. Особенно революция.»       Он рухнул на койку, обессиленный. Снаружи доносился привычный шум города, который не подозревал, что в нём завелся смертельный вирус. Вирус перемен.       Лекс закрыл глаза. Перед ним стояли образы: яростное лицо Орлова, преданные глаза Миронова, умные, горящие лица студентов. Они были его армией. Его орудием.       Он уснул с одной-единственной мыслью, которая грела его лучше любого огня: процесс пошёл. И остановить его уже было невозможно.