Часть 1

— Ответь мне на вопрос, — мне не нравится с каким тоном звучат слова Сукуны, — Кто мы друг для друга? — Что? — проскальзывает быстрее, чем мозг успевает обработать слова. — Черт, — он непроизвольно ругается, когда у него падает нож, — Просто ответь, кто мы? Знакомые? Половые партнеры? Друзья с привилегиями? Этот вопрос застает меня врасплох. Сегодня совершенно не хотелось думать. Просто хотелось насладится вечером, а потом хорошенько потрахаться и отрубиться. — Знаю, точно, ты не чувствуешь ко мне любви, — все таки произношу свои мысли, — Я бы сказала, что мы как постоянные половые партнеры, но мы часто слушаем друг о друге. Я допиваю чай, что у меня оставался в кружке, и смотрю в глаза Ремена. Я будто ищу в них, ответ на его же вопрос. Не знаю, что именно он хотел услышать. — Да, что ты можешь знать, если сама не чувствуешь любовь? — произносит на повышенных тонах мужчина. — Не тебе меня критиковать! — возникаю я когда, резко встаю из-за стола. — Уж точно не тебе, Сукуна! — Стоять! — мужчина хватает за руку. Так сильно, что кажется еще чуть-чуть и кости будут сломаны. — Так не пойдет, мы не договорили. — А я наговорилась! — выдергиваю руку из цепкой хватки. — И вообще почему я должна отчитываться перед тобой? — Вот реально, ты же у нас свободная птица? — Да, мне очень важна свобода! Как и тебе… — Конечно, а как только тебе плохо, ты сразу пишешь мне, — показывая на телефон, — встретиться и потрахаться… — А что тебя не устраивает? Раньше все устраивало, что сейчас поменялось? Сукуна замолчал, его пальцы разжались, но в глазах бушевал ураган. Он отступил на шаг, проведя рукой по лицу, и внезапно весь его гнев, казалось, испарился, сменившись усталой горечью. — Что поменялось? — Его голос стал тихим, опасным. — Раньше я думал, что это игра, в которой правила устраивают обоих. Без обязательств. Без вопросов наутро. Однако я все чаще видел пустоту в твоих глазах, как ты становишься все более скрытной. Потом я начал ждать этих твоих сообщений. Не когда тебе «плохо», а просто так. Я начал злиться, когда их не было. Я начал смотреть на твой свободный полет. Я стал замечать, что твой полет это полет в бездну отчаяния. Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде уже не было привычной насмешки, а было что-то обнаженное и невыносимо честное. — Раньше меня устраивало то, что ты была такой. Теперь меня бесит, что у тебя такая тяга к саморазрушению. Вот что поменялось. И ты это прекрасно чувствуешь. Я вижу, как ты раздумываешь над завершением своей жизни. Ты просто предпочитаешь делать вид, что ничего не происходит, потому что так удобнее. Я замерла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Вся моя злость, все мои готовые колкости рассыпались в прах перед этой простой, ужасающей правдой. — Я не… — голос сорвался. — Я не хочу никому про этого говорить, Сукуна. Это не про тебя. Это про меня. — Знаю, — он кивнул, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Но я тоже про себя. И я устал быть твоим удобным «когда плохо». Ты хочешь свободы? Получай. По полной. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Гул стоял в ушах, а в груди будто вывернули все содержимое, оставив ледяную, колющую пустоту. Он сказал это. Вытащил наружу того червяка, которого я годами прятала в самых темных уголках души, и бросил к моим ногам, чтобы я рассмотрела его во всей уродливой наготе. Сукуна повернулся и взял со стула свою кожаную куртку. Движения были медленными, усталыми, будто этот разговор истощил его больше, чем любая драка. — Подожди, — вырвалось у меня хрипло, хотя разум кричал, что нужно молчать. Пусть уходит. Так будет лучше. Всегда так было лучше. Он обернулся, один единственный раз. Его глаза, еще секунду назад полные обнаженной боли, снова стали непроницаемыми, как полированный камень. — Ждать? — Он фыркнул, но звук был лишен насмешки. Это был звук сдачи. — Больше не буду. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Не хлопнула. Именно закрылась. Как крышка гроба. Я осталась стоять посреди комнаты, в которой вдруг стало слишком мало воздуха и слишком много всего остального. Его слова висели в воздухе, как ядовитый газ. «Твой полет — это полет в бездну». Рука сама потянулась к холодильнику, к старому, проверенному лекарству от всех мыслей. Но пальцы замерли на ручке. Раньше после наших ссор я бы уже наливала первый бокал, заглушая злость и обиду горьким привкусом. Сейчас же внутри была лишь мертвая, звенящая тишина. Я опустилась на пол, прислонившись спиной к холодному фасаду кухни. Сжала колени руками. Он увидел. Во всем этом бесконечном, изматывающем танце — моих побегов и возвращений, колкостей и страстных примирений — он разглядел единственную правду. Ту, которую я сама от себя скрывала. Что я не свободная птица. Я — запущенная без цели, и мое — это отчаяние. А он… он перестал быть просто удобной посадкой. Он стал тем, кто начал считать обратный отсчет до моего падения. Где-то в глубине, под толщей оцепенения, шевельнулось что-то острое и живое. Не злость. Не страх. Нечто новое. Стыд? Нет, не совсем. Это была жуткая, невыносимая ясность. Он ушел не потому, что ему все равно. Он ушел потому, что ему стало не все равно. И это «не все равно» оказалось тяжелее, чем любое равнодушие на свете. Телефон на столе мерцал тусклым экраном. Раньше в такие моменты мой палец уже бы набирал короткое сообщение: «Приходи. Безумно хочу тебя». Игра начиналась бы снова. Теперь этот путь был отрезан. Он сам его разрушил. Я провела ладонью по лицу, сухими, смотря горячими от внутреннего пожара глазами на себя в зеркало. “Получай. По полной” – Его последние слова прозвучали не как освобождение, а как приговор. Что делать со свободой, если единственное, что ты умеешь с ней делать — это разрушать себя? Что делать, когда твой единственный свидетель этого разрушения отказался дальше молча смотреть? Впервые за долгое время я не знала, что буду делать через час. Не было плана, нет бегства, ни сообщения, которое нужно отправить. Была только эта комната, этот холодок от стекла и странное, новое ощущение под ребрами. Не боль. Не пустота. А… дно. Твердое, неоспоримое дно, о которое я только что ударилась. — Черт! Ну почему я такая? — произношу я, когда уже не в состоянии сдержать хаос в собственной голове. Ударяю головой об дверцу кухни. Специально сильнее ударяюсь, чтобы боль вытеснила мысли из головы. Больно, но кажется не достаточно. Кусаю губу, даже слишком слишком. — Какая же я тупая? Почему просто не могла согласиться? — Просто надо, черт… — замечаю, как прогрызла гель лак на ногте. — мастер прибьет. Разьебать гель лак это сильно. Подымаясь на ноги, плюю в мусорное ведро, остатки материала для ногте и иду в ванную. Приглушенно кричу, чтобы как то сбросить напряжение в груди. — Черт, просто… — смотрю в зеркало, где глаза такие, будто кто-то умер, — ни черта не просто… Я стояла перед зеркалом, всматриваясь в свое отражение. Глаза действительно были пустыми, как у мертвеца. Следы туши размазаны по щекам, на нижней губе проступала капелька крови от укуса. Я намочила руки под ледяной струей, плеснула воды в лицо. Холод обжег кожу, но внутри ничего не изменилось. Все так же ныло, все так же стоял тот звенящий гул, который он оставил после себя. "Получай. По полной." Слова отдавались эхом в черепной коробке. Я вытерла лицо полотенцем, слишком грубо, растирая кожу до красноты. Потом разглядывала свои пальцы. Истерзанный гель-лак, ноготь на большом пальце, обкусанный до мяса. Мастер действительно прибьет. Эта абсурдная, бытовая мысль вдруг вызвала короткий, надрывный смешок, который тут же оборвался в тишине. Я вышла из ванной и прошла мимо кухни. Не остановилась. Села на пол посреди гостиной, на то самое место, где несколько часов назад стоял он. Прижала лоб к холодному паркету. Боль от удара о дверцу пульсировала ровным, монотонным ритмом. Это было хоть что-то. Осязаемое. Реальное. Все-таки приложиться об нее несколько раз было так себе идеей. Надо чуть-чуть подождать. А потом пришла тишина. — Может я действительно ничего не стою? Через час по квартире слышится как поворачивается ключ в входной двери. Он вошел без стука, намеренно тяжело ступая, чтобы дать знать о своем присутствии. Чтобы не застать врасплох. Но тишина в квартире была абсолютной. Он уже хотел просто взять свои вещи и уйти, даже не заглядывая в гостиную, но что-то заставило его замедлить шаг. Слишком тихо для шумной квартиры. Легкий, едва уловимый звук — прерывистое, захлебистое дыхание. Он остановился в дверном проеме. Я лежала на полу, поджав колени, лоб прижав к ним. Плечи мелко, отчаянно вздрагивали. По полу рядом со мной растекалось темное влажное пятно от слез. Я ничего не говорила, просто издавала тихие, душераздирающие звуки, похожие на вой раненого зверя. Дышать было крайне сложно. Каждый вдох и выдох проходил с усилием. А потом сквозь сдавленный ком в горле прорвалось то, что он услышал: — Может, я действительно ничего не стою? Может, я и вовсе никому не была нужна? Слова повисли в воздухе, хрупкие и отравленные. Сукуна замер. Все его решение, вся твердость, с которой он захлопнул дверь, дала трещину. Он видел ее злой, язвительной, пьяной, вызывающе сексуальной. Но такой — разбитой в дребезги, признающей свое ничтожество вслух — он не видел никогда. Он бросил куртку на ближайший стул. Звук заставил меня вздрогнуть и резко поднять голову. Глаза, распухшие, красные, полные животного ужаса и стыда, встретились с его взглядом. — Не смотри! — вырвалось у меня хрипло, я попыталась отползти, спрятать лицо. — Уйди! Ты же ушел! Зачем вернулся?! Сукуна не ушел. Он медленно, будто приближаясь к опасному, дикому созданию, опустился на колени передо мной на паркет. Не касаясь. — Забыл кое-что, — его голос был непривычно мягким, без привычной стали. — Бери и уходи! — я прошипела, снова пряча лицо в коленях. — Ты все сказал. Я все поняла. Получаю свою свободу. По полной. Вот она, видишь? — Я махнула рукой вокруг, не поднимая головы. — Сижу на полу и реву. Классно, правда? Он вздохнул. Долгий, усталый выдох. — Перестань, — сказал он тихо. — Не говори так. — Почему? Это правда! — голос снова сорвался на истерическую ноту. — Я ничего не стою! Я понимаю трахать потерянного человека, явно ужасно. Я… я даже себе помочь нормально не могу, просто сижу, задыхаюсь и реву! Никто не нуждался во мне, никогда! Ты — тем более! Тебе просто было удобно! А теперь стало неудобно, и ты ушел! И правильно сделал! Сукуна сжал кулаки. Его собственная боль, его обида и усталость бились в нем, требуя развернуться и уйти, оставив ее тонуть в ее же саморазрушении. Но вид этой дрожащей спины, этих обкусанных до крови пальцев, вцепившихся в голени, был сильнее. — Заткнись, — произнес он резко, но без злобы. Это был приказ, от которого внутри что-то дрогнуло. — Ты несешь чушь. Я замолчала, затаив дыхание. Стараясь дышать тише, но свист все равно становится громче. Он провел рукой по лицу, собираясь с мыслями. Слова давались с трудом. — Да, мне стало неудобно. Неудобно видеть, как ты убиваешь себя по кускам. Неудобно быть соучастником. Неудобно… — он запнулся, — неудобно чувствовать то, что я чувствую. Потому что это не про «удобно». Это про… черт. Он не договорил. Вместо этого он, наконец, протянул руку. Не чтобы обнять. Он просто положил свою ладонь мне на голову, на растрепанные волосы. Жест был неловким, почти несуразным, но в нем была сокрушительная, неприкрытая нежность. Я замерла. Это прикосновение, такое простое и такое невозможное, обожгло сильнее любой грубости. Вся буря внутри словно наткнулась на невидимую плотину. И из глаз снова, тихо и бесконечно, потекли слезы. — Я не знаю, что с собой делать, — прошептала я в колени, голос полный детской беспомощности. — Ты ушел, и я просто… села на пол. И все. Больше нет идей. Сукуна не убрал руку. — Знаешь, — сказал он хрипло, глядя куда-то поверх моей головы, — когда я вышел, я прошелся. Думал, что завтра вернусь, соберу свои вещи, которые иногда у тебя оставлял и больше не переступлю этот порог. А потом представил, как ты сидишь здесь одна. И пьешь. Или просто смотришь в стену. И… я не смог. В голову внезапной вспышкой пришла мысль - вдруг ты бы взяла нож и… Он помолчал. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой. Не звенящей пустотой, а чем-то тяжелым, плотным, живым. Я медленно подняла голову. Наш взгляды встретились. В его глазах не было ни гнева, ни насмешки, ни даже усталой горечи. Была лишь утомленная, беспощадная ясность и что-то еще. Что-то, что выглядело подозрительно похожим на принятие. Принятие всей этой боли, всего этого бардака. — Что же нам теперь делать? — спросила я почти беззвучно. Сукуна снова тяжело вздохнул и убрал руку с моей головы. — Не знаю, — честно признался он. — Может быть, начать с того, чтобы встать с пола. А там посмотрим. Сукуна уже собирался отстраниться, дать пространство, но что-то в звуке дыхания заставило его замедлить движение. Это было не просто прерывистое дыхание от рыданий. Между всхлипами прорывался тонкий, свистящий звук на вдохе, а на выдохе слышался короткий. Я пыталась втянуть воздух ртом, но казалось, что он не доходит. Он отодвинулся, давая пространство, и поднялся, протягивая мне руку. Я неуверенно потянулась к ней, но в момент, когда я попыталась сделать еще один глубокий вдох, чтобы подняться, в груди что-то перехватило. Воздух со свистом ворвался в легкие, но не заполнил их, застряв где-то в суженых проходах. Вместо рывка вверх я схватилась за грудь, и издала хриплый, хлюпающий звук на выдохе. — Эй, — его голос тут же насторожился. Рука, которая должна была помочь подняться, вместо этого легла мне на спину. Он смотрел, как я, закатив глаза, ловлю ртом воздух короткими, отрывистыми глотками. — Что это? Что происходит? Я могла только покачать головой, пытаясь мотнуть рукой в сторону спальни, где лежал ингалятор. Но движение вышло слабым и бессвязным. Паника, которую я до этого давила слезами, теперь вырвалась наружу в физической форме — знакомым, но от этого не менее ужасном удушье. — Говори! — его тон стал жестким, командным, но в нем не было прежней злости. Была плохо скрываемая тревога. Он видел меня в истерике, в ярости, в пьяном угаре, но такого — чтобы я просто физически не могла дышать — не видел никогда. Блять, да он сегодня собрал комбо! — Ас… — я выдавила, тыча пальцем в сторону коридора. Свист в груди стал громче, заметнее. Кашель начался сам собой — сухой, лающий, без облегчения. Внезапно, в его глазах что-то щелкнуло. Мелькнуло понимание, быстрая, как вспышка, перемотка воспоминаний. Короткие, внезапные приступы кашля после смеха. То, как я иногда, незаметно для других, придерживалась за грудь, делая слишком уж глубокий вдох. Свистящее дыхание, которое он в пьяном угаре или в пылу ссоры принимал за всхлипы или подавленные рыдания. Он думал, это нервы. Он думал, это просто еще одна часть ее разрушительного спектакля. — Астма? — спросил он тихо. Я кивнула, уткнувшись лбом в колени, сосредоточив все силы на том, чтобы протолкнуть хоть немного воздуха внутрь. Мир сузился до борьбы за каждый вдох. Он не стал спрашивать «где твой ингалятор?». Он резко встал и быстрыми шагами прошелся по квартире. Он знал каждую ее щель. И знал, что лекарства у меня в холодильнике. Он схватил его и в следующее мгновение был уже на коленях рядом со мной. — Вот, — его голос был сдержанным, но пальцы, вкладывающие ингалятор в мою дрожащую, не слушающуюся руку, были удивительно осторожными. — Давай. Мне потребовалось две попытки, чтобы обхватить губами мундштук и нажать на баллончик синхронно с жалким попыткой вдоха. Шипящее облако лекарства ударило в горло. Я задержала дыхание, как могла. Когда я открыла глаза, он сидел напротив, на корточках, и просто смотрел. Его взгляд был пристальным, анализирующим. Он видел не просто истеричку. Он видел симптомы. — Черт возьми, у тебя астма? — произнес он, и в голосе вновь прорвалось раздражение, но теперь оно было направлено не на меня, а на ситуацию, на нагромождение лжи и полуправд. — Не… не всегда. Только когда очень нервничаю. Или аллергия. Я контролирую. — Контролируешь? — он фыркнул, но беззлобно. Он мотнул головой в сторону пустого пространства на полу, где я только что задыхалась. — Это и есть твой контроль? Сидеть на полу в пустой квартире и ждать, пока станет совсем плохо? — У меня был ингалятор! — слабо защитилась я. — А если бы я не вернулся? — его вопрос повис в воздухе. — Если бы ты, в таком состоянии, не смогла добраться до кухни? Ты вообще думаешь головой хоть иногда? Он встал и наклонился ко мне. — Ладно, — сказал он на выдохе, принимая решение. — Все. Хватит на сегодня. Дискуссия окончена. — Что ты делаешь? — Что делаю? — он ответил вопросом на вопрос, аккуратно подсовывая одну руку мне под колени, а другую — под спину. — Прекращаю этот цирк. Ты идешь спать. И прежде чем я успела возмутиться, он легко поднял меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею руками. Он понес меня в спальню, его шаги были твердыми и решительными. — Сукуна, положи! Я сама! — Замолчи, — отрезал он, укладывая меня на кровать. — Сегодня ты уже приняла достаточно самостоятельных решений. Теперь слушайся. Сукуна ложится рядом со мной на кровать и я чувствую его тепло. Чувствую, как он водит по моей спине, но на душе паршиво, будто я чуть не сделпла, что-то ужасное. Глаза жгло и в мыслях только одно, как теперь быть? — Сукуна, — произношу я, и тяну руки к его штанам, — прости меня за это. За все прости меня… — Что? Я знаю, так поступать совершенно бесчестно. Но я не знаю как по другому. Моя рука пробирается под его нижнее белье. Плоть горячая и она так привычно ложится в руку. Сукуна замер. Его рука, которая только что мягко водила по моей спине, остановилась. Он не отстранился, но все его тело напряглось. — Прекрати, — сказал он низко, голос глухой и лишенный всякой теплоты, которая была в нем минуту назад. Но мои пальцы уже обхватили его. Это был знакомый путь, проверенный способ стереть все — боль, стыд, ужасающую ясность его слов, саму эту зияющую пустоту внутри. Секс как бегство. Секс как анестезия. Секс как единственный понятный нам обоим язык, на котором мы всегда могли договориться. — Прошу, — прошептала я, прижимаясь губами к его шее, чувствуя, как бьется его пульс. Мои движения были отчаянными, лишенными привычного вызывающего вызова. Я будто забыла, как это… Как с ним спать. Это была мольба. Моя краткая мольба. Я согласна с тем, что нуждаюсь в нем. — Заставь меня все забыть. Сделай так, чтобы кроме тебя я ничего не чувствовала. Я потянулась к его поясу, но он перехватил мою руку. — Нет, — его слово прозвучало как приговор. Он приподнялся на локте, глядя на меня сверху. Его лицо было нечитаемым, но в глазах бушевала буря — гнев и что-то похожее на жалость, которое было хуже любого презрения. — Ты не поняла, да? Ничего не поняла. — Я поняла, что ты здесь! — вырвалось у меня, и снова в голосе зазвенела истерика. Я попыталась другой рукой притянуть его к себе, но он был недвижим. — Ты вернулся! Значит, ты хочешь быть со мной… Почему сейчас все должно быть иначе?! — Потому что иначе! — он рявкнул, и наконец в его голосе прорвалось сдерживаемое бешенство. Он резко высвободился из моих пальцев и сел на кровати. Его спина напряглась. — Потому что я устал быть твоим обезболивающим! Я не могу тебя трахать, когда вижу в твоих глазах пустоту! Черт, я не могу видеть в твоих глазах то отчаяние, не могу видеть как ты отворачиваешься после. Ты не хочешь меня, черт возьми! Быстрый, грязный укол забвения! И я… — он с силой провел рукой по лицу, Его слова ударили сильнее пощечины. Я снова уронила голову на постель, чувствуя, как жгучий стыд заливает все тело. Он был прав. До жути, до боли прав. — Я не знаю, как по-другому, — призналась я в полной тишине, голос был потерянным. — Это единственный способ, при котором... при котором ты остаешься. При котором мне не так больно. При котором ты меня хочешь. — Я хотел тебя, — поправил он тихо. — Хотел даже тогда, когда уже ненавидел себя за это. Начал ненавидеть, когда стал замечать, что твое тело перестало так же отзывать как обычно. Как замечал, что ты, банально, не такая влажная. Как ты шипишь, но делаешь вид, что все в порядке. Хотел, когда видел, что ты используешь меня, как используют бутылку алкоголя. Но сейчас… — он посмотрел на мою руку, все еще беспомощно протянутую к нему, на свое тело, откликавшееся на прикосновение вопреки воле, и покачал головой. — Сейчас, когда я вижу тебя вот такой, разбитой и пытающейся заткнуть дыру в душе моим телом… это отвратительно. Не тебе. Мне. Мне отвратительно от того, что я стал частью этой болезни. Что не затронул эту тему раньше… что мы не поговорили как взрослые адекватные люди. — Ты меня больше не хочешь, — прошептала я не в вопрос, а в констатацию страшного факта. Он вздохнул, и этот звук был полон такой усталости, что, казалось, несет в себе тяжесть всех их изнурительных лет. — Хотеть — мало, — ответил он, так же тихо. — Слишком мало. Мы с тобой уже знакомы больше трех или четырех лет, а ты думаешь что я рядом, потому что просто хочу твое тело? Черт, я только сейчас узнал для себя, что у тебя астма… Ты чуть не задохнулась рядом со мной, и ты хочешь сказать, что после сегодняшнего я просто смогу тебя оттрахать? Я смотрю на Сукуну, и не знаю, что сказать. В голове лишь одно, как же все это паршиво. Мужчина заставляет удивиться, когда сжимает мою ладонь. Я лежала, не в силах пошевелиться, впитывая каждое его слово. Они падали на меня как камни, но странным образом не дробили, а, наоборот, придавливали к земле, к реальности, из которой нельзя было сбежать в секс или в ссору. — Сегодня, когда ты начала задыхаться, я не просто испугался. Я понял. Понял, что если мы продолжим в том же духе, я однажды приду и найду тебя не на полу, а… — он не договорил, сжав челюсти. — И будет уже все равно, сколько раз мы переспали или то что мы начали наши встречи, потому что это удобно знать, что есть человек с которым можно просто потрахаться. Будет поздно. И виноват в этом буду отчасти я. Потому что соглашался быть твоим наркотиком. Я уж не знаю, сколько длилось твое состояние, но уже как полгода – точно. Я стал замечать это при наших встречах. — Ты спрашиваешь, кто мы друг для друга? Сегодня я понял. Мы — два саморазрушителя, которые нашли друг в друге удобный способ гробить себя. Ты — с помощью моего равнодушия, того как я просто трахал тебя. Я — с помощью твоего страдания, которое делало меня нужным. Это был адский, порочный круг. Он указывает пальцем на меня, но жест не обвиняющий. Констатирующий. — Астма. Черт возьми. Ты скрывала это, как и всё остальное. Ты превращала в оружие даже собственную немощь. «Контролирую», — говоришь. Врешь. Ты не контролируешь ничего. Ты просто несёшься вниз и хватаешь на лету то, что может на секунду приглушить боль. Сегодня это был бы я. Завтра — алкоголь, потому что звать снова меня слишком палевно. Сукуна делает паузу, давая словам осесть. Тишина в комнате густая, как смола. — Так вот, отвечаю на твой вопрос, — продолжает он. — Сейчас, в эту секунду, я для тебя — человек, который сказал «стоп». Который увидел дно и отказался биться об него вместе с тобой. А ты для меня — человек, которого я, чёрт меня побери, не могу оставить одного на этом дне. Не из жалости. Не потому что «люблю». А потому что я чертовски привык к тебе. Мне нравятся сильные люди, а ты на удивление сильный человек. Он наклоняется ближе, его дыхание смешивается с моим. — Если ты хочешь, чтобы мы были чем-то еще… если ты хочешь, чтобы я был рядом не как скорая и не как живой дилдо… то начни с правды. Не с истерик. Не с попыток меня трахнуть, чтобы заткнуть трещину. С правды. Скажи, что тебе страшно. Скажи, что не знаешь, как жить. Скажи, что задыхаешься не только от астмы. Начни с этого. Прямо сейчас. Одним предложением. Без слез, без театра. — Да я задыхаюсь, задыхаюсь с самого раннего возраста! — произношу впервые, даже для самой себя, — Задыхаюсь от непонимания этого мира. От этого конфуза… И ты единственное, что заставляет чувствовать себя в этом мире. Алкоголь перестал помогать уйти от реальности уже как три года назад. Я стараюсь говорить это на одном ритме, но чувствую как уже дрожит голос. — Да я понимаю, что в какой-то степени я тебя использовала, — секундно смотрю в глаза Сукуне, — но когда ты приходил… Когда ты рассказывал истории из своей жизни, как ту, где просто представился проверяющим и прошел туда, куда тебе надо. Или ту, что ты мне рассказывал о непонимании одной из твоих знакомых. Это все придавало, какой то толк моей жизни. Вытирая влагу с глаз, я продолжаю говорить, то что и не собиралась никогда вываливать. — Да я знаю, что никому не задалась со своими проблемами, но мне чертовски сложно выстраивать отношения, — происходит какое-то столкновение двух истин, — но с тобой другое дело, мы встречались, ебались, говорили о жизни, или наоборот. — Ты никогда не говорила о своей жизни, лишь изредка говоришь о том что делала за час до моего прихода. — слышишь ты обвинение в полную правду. — Нечего говорить, — соглашаюсь я с мужчиной, — чтобы я говорила? Что в моей жизни ничего интересного, и я просто живу по наитию… Признаюсь честно, что я не знаю почему я вообще до сих пор живу… Да может звучит не очень, но какая разница, если мы говорим правду? Сукуна, что ты будешь делать? Готов ли ты не упасть со мной в бездну? Готов ли ты, не чувствовать боли, если я просто умру?