V. Douleur

— Боль.

Даже в самой густой тьме рождаются трещины, и сквозь них пробивается свет. Нужно лишь решиться — шагнуть туда, или же утонуть во мраке.

Алый рассвет расплескался по комнате, оставляя на стенах кровавые отблески, будто сама тьма расписывала их шрамами. Новый день вступал в свои права, но вместе с ним не приходило облегчение. Вики уже не металась и не кричала, лишь прерывисто дышала, тонув в тревожном, вязком сне. Её голова всё так же покоилась на коленях Мими, которая просидела без движения до самого рассвета, не смыкая глаз и уставившись в одну точку, застряв в увиденном кошмаре. Новое, ещё более пугающее видение. На этот раз в нём был Люцифер, и разрозненные пазлы начали складываться в зловещую картину. Каким-то неведомым, пугающим образом Вики и её самый жестокий мучитель были связаны. Только вот чем? Раны, внезапно проступавшие на теле Непризнанной, сперва шокировали своей непостижимой природой, но теперь Мими знала наверняка: в этом виноват он. И самым страшным было то, что именно Люцифер должен был стать причиной её гибели. Это нужно было остановить, но как? Мими не знала, как трактовать свои внезапно обретённые видения, не знала, чему верить и за что хвататься. Она боялась их, ведь обладателей подобного дара ждала трагическая участь. Так было и с её бабушкой. Только вот именно она могла бы раскрыть все тайны и дать ответы на мучившие Мими вопросы. Демоница ощущала, как внутри неё холодной змейкой извивается предчувствие беды. Будто каждый её вздох становился лишь отсрочкой неминуемого, а каждое новое видение тянуло её глубже в сеть, из которой не вырваться. Она могла закрывать глаза, могла пытаться отрицать, но предчувствия возвращались снова и снова, вырывая её из реальности, пока не превратились в путы, которые не позволяли идти дальше по собственной воле. Уже не она управляла ими — напротив, это они вели её, безжалостно указывая дорогу, словно заранее расписанный маршрут в пропасть. И как бы сильно Мими ни хотела сделать вид, что это не так, она знала: выбора больше нет. Видения не спрашивали согласия, не оставляли пространства для сомнений. Они шли вместе с ней и будут идти до самого конца.

***

На холодном каменном полу тронного зала, где кромешная тьма вязко обволакивала стены, лежал Люцифер. Сатана, вдоволь наигравшись в своё излюбленное «воспитание», ушёл, оставив сына валяться в одиночестве, словно ненужную вещь. Сколько прошло времени — часы или целая вечность — Люцифер уже не знал. Был ли рассвет? Зажглось ли солнце за пределами этого подземного мрака? Всё теряло смысл, когда тело отказывалось подчиняться даже собственной природе. Обычно его плоть поднималась из пепла до первых лучей солнца, кости срастались, а кожа затягивалась, будто ничего и не было. Но сегодня регенерация предательски молчала. Глубокие разрывы на лице и теле сочились болью, переломы скрипели под тяжестью собственного дыхания, а пустота внутри становилась тяжелее всякой раны. Люцифер неподвижно смотрел в потолок, и мысль о Небытии, где нет боли, звучала слишком соблазнительно. Как бы Сатана ни старался выжечь в нём всё хорошее, каждое такое «обучение» лишь вырывало новые куски души, обнажая пустоту и наращивая ненависть. И ненавидел он теперь не только того, кто называл себя его отцом, но и всё вокруг: мир, демонов, ангелов, самого себя. Так кого же Сатана пытался выковать? Солдата? Наследника? Или чудовище, которое, переполнившись ненавистью, однажды сожжёт дотла всё, до чего сможет дотянуться? Мысли текли вязко и медленно, словно тягучая смола, а он всё ещё упрямо держался за тонкую нить сознания, цепляясь за жизнь, которая в эти мгновения казалась издевкой. Одиночество, привычное и привычно тяжелое, сейчас разъедало его изнутри, точило и без того истерзанную душу. Люцифер никогда не жалел себя и не позволял этого другим. Но ведь даже самому жестокому, самому холодному демону, каким был он, хотя бы однажды хотелось услышать тихие слова поддержки, почувствовать, что рядом есть кто-то, кому не всё равно. У него не было никого, кому он мог бы открыть душу, выговориться или просто сидеть молча, в полной тишине, зная, что тебя не осудят и не предадут. Никто не положил бы его изувеченное лицо к себе на колени, не пригладил бы спутанные волосы, не шептал бы успокаивающих слов, от которых перестаёт так звенеть пустота. Никто — потому что он сам обрёк себя на это. Демон намеренно отталкивал от себя всех, знал цену привязанности: она делала слабым, а слабости он позволить себе не мог. Жалость к нему не испытывал никто. Никто, кроме неё — слабой, никому не нужной Непризнанной. Тогда, на тренировке по крылоборству, когда он рухнул с небес, её полный тревоги и боли взгляд вонзился в него неожиданной силой. Она тянулась к его ранам, и в её небесных глазах не было ни страха, ни презрения, только искреннее волнение. И в тот миг, всего лишь на краткий вдох, Люцифер позволил себе почувствовать то, чего прежде не знал: странное, чуждое, пугающее ощущение, будто он действительно нужен кому-то. Зачем она это сделала? Эта наивная, блаженная девчонка. Каждый день он унижал её, срывался, насмехался, подбирал самые обидные слова, втаптывал в грязь её гордость. И всё же вместо того чтобы ненавидеть его, желать ему самой мучительной смерти, дрожащая, испуганная, но готовая помочь, она подбежала к нему, будто именно её долг был спасти его. Мазохистка? Или в её душе действительно не находилось места для ненависти, злобы и презрения? Рядом с ней почему-то становилось легче дышать. Она словно вытесняла тьму из пространства вокруг себя, наполняя всё светом, которым заражала и других. Даже его. Она, слабая и упрямая, заставляла окружающих становиться лучше, просто будучи собой. И именно за это он ненавидел её сильнее всего. Потому что она вынуждала его чувствовать. Будить в нём то, что противоречило самой его природе, его сущности, его проклятому существованию. Она была его зеркалом — полным антиподом, противоположностью во всём, но в то же время в точности отражала его раны. Но именно сейчас, лежа на холодном каменном полу тронного зала, искалеченный и разбитый, Люцифер впервые остро ощутил, как ему не хватает её. Чтобы она подошла, так же, как тогда, дрожащими руками коснулась его лица, пригладила спутанные волосы, положила его голову на свои колени и прошептала, что всё будет хорошо. Чтобы её тепло разогнало этот ледяной мрак внутри. Чтобы ласково обняла его, и в этом объятии он впервые за долгие годы почувствовал бы желание жить. Она могла стать тем единственным лучом света в его беспросветном, пропитанном болью существовании. А в это время Вики, такая же разбитая и искалеченная, лежала в своей постели, разделяя его раны, и сама проходила через ту же муку. Она должна была думать только о себе: жалеть, стонать, проклинать судьбу, но мысли её упрямо возвращались к нему. Если ей настолько больно, если каждое дыхание отдаётся мольбой о смерти, то что же переживает он? Каким адом сейчас становится его тело и душа? Сердце Вики болезненно сжалось, когда она поняла: ему в разы хуже. И вместо того чтобы ненавидеть Люцифера, как следовало бы, девушка не могла пожелать ему этой участи. Она не хотела его страданий, не хотела, чтобы он жил в боли, какой бы он ни был: отвратительный, жестокий, злой. Почему-то, несмотря на всё, в ней оставалась вера, что в его чёрной душе должно быть хоть крошечное место для света. Что под маской жестокости скрывается что-то живое и настоящее. И его жестокость — это всего лишь отчаянный способ защищаться от мира, где иначе выжить невозможно. Что это было? Слепая вера в лучшее? Наивность в первозданном виде? Или истина, недоступная для большинства, но вдруг раскрытая ей одной? И всё же именно эти мысли приносили облегчение: боль отступала, словно отведённая невидимой рукой, а рваные раны начали медленно затягиваться, не оставляя и следа от прежней безысходности. Люцифер хрипло выдохнул. Он ощутил, как рёбра срастаются с резким хрустом, а тупая ломота растворяется где-то в глубине, уступая место теплу. Что это было? Чудо? Внезапно проснувшаяся регенерация? Или же мельчайший просвет — жалкая, крошечная искра, пробежавшая между ним и Вики, — запустила в нём естественные процессы? Как бы там ни было, веки предательски потяжелели, и, позволяя себе слабость, Люцифер закрыл глаза. Сон накрыл его мгновенно, и в этом сне тело снова наполнялось силой, а сердце какой-то странной, пугающей надеждой.

***

Скованный вечными льдами Орфемир встретил Мими пронзительным ветром, что казалось, он добирается не только до костей, но и до самой души. Белая пустота тянулась во все стороны, и лишь мрачные горы, покрытые льдом и снегом, высились немыми стражами над землёй, оберегая покой тех, кто был обречён провести вечность в оковах этого острова. Здесь само небо казалось ниже, тяжелее, давило свинцовым куполом, а колючий воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе. Даже врождённая способность бессмертных не чувствовать холода давала трещину — климат Орфемира словно плёл собственные законы, издеваясь над теми, кто осмелился ступить на его землю. Каждый порыв ветра приносил с собой шёпот то ли голосов тех, кто потерял здесь рассудок, то ли эхо самой безысходности, впитавшегося в камни и снег. Обычно Орфемир был билетом в один конец, местом, где безумные бессмертные доживали свою вечность, не имея ни сил, ни воли бороться дальше. Но для Мими он был лишь остановкой. Она пришла сюда за ответами, и всё же в этой тишине, прорезаемой только воем ветра, ей казалось, что остров сам задаёт ей вопросы, на которые она ещё не готова ответить. В абсолютной тишине раздавался лишь хруст снега под её шагами. Каждый звук эхом отдавался в пустоте, словно сам остров слушал и считывал её движения. Мими шла медленно, осторожно ступая по заснеженной, непротоптанной дороге, надеясь, что затянутое белым саваном пространство позволит ей отсрочить неизбежное. Воздух был густым, тяжелым, словно пропитанным чьими-то несбывшимися криками. Казалось, что сам Орфемир дышал отчаянием в каждом порыве ветра, в каждом снежном вихре и в каждом тягостном взгляде гор, нависающих над её путём. И чем дольше девушкк шла, тем сильнее на душе становилось скверно, будто холод пробирался внутрь сердца. Её путь вёл к замку Хальдракс — ледяному дворцу с острыми, словно копья, шпилями, уходящими в зимнее небо. Его стены, закованные в вечный лёд, будто вырастали из самой горы, и казалось, что в них навеки застыла скорбь тех, кто нашёл здесь своё последнее убежище. Поднимаясь по длинной лестнице, вырубленной прямо в глыбе, Мими слышала гулкое эхо собственных шагов, и каждый удар сердца отзывался в груди, как отсчёт до неизбежного. С каждой ступенью холод впивался глубже в саму душу. Когда она оказалась у высоких, высеченных из синих кристаллов дверей, покрытых инеем и трещинами, что напоминали мёртвые ветви, Мими задержала дыхание. И лишь потом, преодолев сковывающий ужас, коснулась створок и постучала, как будто вызывая к жизни то, что давно уснуло в этих стенах. Минуты ожидания растянулись вязкой, невыносимой вечностью, в которой сердце Мими билось слишком громко, а дыхание становилось рваным. И наконец, тяжёлые двери со скрипом поползли в стороны, являя тёмный проём и фигуру высокого седовласого старца. Его длинные, спутанные волосы спадали на плечи, лицо, иссечённое временем и холодом, казалось высеченным из мёртвого камня. Заплывшие глаза под мутной пеленой глядели в Мими так, будто видели её насквозь, до самых глубин души. Сухой и хриплый голос, словно сорванный вечными ветрами Орфемира, прорезал тишину: — Кто осмелился нарушить покой этого острова? Мими, вцепившись ногтями в ладони, чтобы не дрогнуть, проговорила: — Миралия. Дочь Мамона. На лице хранителя не дрогнуло ни единой мышцы. Лишь спустя несколько мучительно долгих мгновений он снова заговорил, и его голос снова зазвучал: — По своей ли воле ты переступила прибыла на Орфемир, Миралия, дочь Мамона? Желаешь ли ты найти здесь пристанище или же ищешь временного приюта как гостья Хальдракса? — Желаю быть здесь гостьей и навестить родственницу. С добрыми намерениями, — приосанившись, отчеканила Мими, стараясь скрыть дрожь в голосе. Старец задержал на ней долгий, выжидающий взгляд, будто проверял её слова на весах невидимого суда. Лишь после этого он со скрипом отвёл дверь шире, впуская её внутрь ледяного мрака. — Добро пожаловать в Хальдракс. Эстафья будет рада гостье. Переведя дух, Мими шагнула через порог и последовала за хранителем. Внутри замок было ещё мрачнее, чем снаружи. Коридоры погружены в вечный полумрак, стены, высеченные из холодного белого мрамора, будто сжимались всё теснее, поглощая остатки тепла и вытягивая эмоции, оставляя лишь пустоту. Абсолютная тишина стояла здесь, как окаменевший страж, и каждый шаг девушки отдавался гулким эхом, будто в подземной усыпальнице. Они шли бесконечно по длинному коридору, где каждая дверь была точной копией предыдущей, одинаковая и безликая, словно сама суть забвения. Наконец хранитель остановился и, звякнув увесистой связкой ключей, стал подбирать нужный. Железо дребезжало в его руках, резко нарушая тишину резко, что звук казался почти кощунственным. Он уже собирался повернуть ключ в замке, но вдруг замер, и его голос прозвучал глухо и предупреждающе: — Не стоит задерживаться. И не утомляй излишними словами ту, что и без того страждет. Мими молча кивнула. Сердце заколотилось в груди, когда дверь с протяжным скрипом распахнулась. Она шагнула внутрь, ощущая, будто пересекает границу, за которой нет дороги назад. Комната была обманчиво светлой: сквозь затянутое инеем окно пробивался тусклый, мертвенный свет, окрашивая стены в блеклые оттенки зимы. Старая демоница с черными, кое-где прорезанными серебром волосами сидела неподвижно, величественно и строго. Она не поворачивалась к вошедшей — её внимание было устремлено за окно, в ледяной простор Орфемира, где время застыло в вечном оцепенении. В её облике жила тень некогда грозного величия: в прямой спине, в жесткой линии плеч, в руках, сложенных на коленях. Но серые глаза — такие же, как у Мими, — потускнели, будто тяготы затушили их пламя, и в них отражалась усталость прожитых веков. В воздухе стояла тяжесть чужой судьбы: запах холода, тягучая вязь тишины, дрожь в каждом вдохе Эстафьи. Мими осторожно прикрыла за собой дверь, но женщина не удостоила её даже взглядом, будто давно знала, что этот момент настанет. — Я знаю, зачем ты здесь, Миралия, — без удивления прозвучал её голос. — Ты проделала долгий путь в надежде найти ответы. Мими не ответила сразу. Горло сдавило, лишая возможности вымолвить хоть слово. Медленно, стараясь не нарушить хрупкое молчание, девушка подошла ближе, и колени её дрогнули, когда она опустилась у ног бабушки. Осторожно, почти благоговейно, девушка протянула руку и коснулась сухих, холодных пальцев Эстафьи. В этом прикосновении была надежда — крошечный огонёк, что старается не погаснуть под ледяным ветром Орфемира. — Бабушка… — прошептала она. — Я боюсь. Я так боюсь. Эти видения… я не понимаю их. Скажи, что со мной происходит, скажи, что это значит. Мими искала в глазах старой демоницы хоть крупицу тепла, ответа, правды, чего угодно, лишь бы не оставаться в этой пугающей неизвестности. — Этот дар — тяжкая ноша, — наконец заговорила Эстафья. — Ноша, что передаётся в нашем роду лишь по женской линии. Я знала, что он непременно настигнет и тебя. Сухой взгляд серых глаз, долго устремлённых в мутное окно, медленно повернулся к Мими. Внезапно он смягчился, словно в лице внучки старая демоница увидела собственное отражение — ту самую девочку, какой была много лет назад, пока дар не превратил её жизнь в цепь страданий. — Но в этом и кроется его опасность, — продолжила она, сжимая тонкие губы. — Один неверный шаг, и твои видения заведут тебя туда, откуда уже не будет возврата. Сюда. Сердце Мими сжалось, будто холод острова пробрался прямо в её кровь. Она прижала ладонь к руке бабушки, а глаза наполнились мольбой. — Но что мне делать, бабушка? — всхлипнула девушка. — Как не оступиться? Как не сделать этот неверный шаг? Эстафья чуть сильнее сжала её пальцы. — Слушай только своё внутреннее чутьё, — сказала она медленно, отчеканивая каждое слово. — Никогда не игнорируй знаки. Если видения пришли к тебе именно сейчас — значит, настал их час. И ты, Миралия, сыграешь решающую роль в том, что грядёт. — Но я не понимаю… — голос Мими дрогнул, и она крепче сжала руку бабушки. — Видения… они такие пугающие, такие жестокие… Я не знаю, как предотвратить то, что вижу в них. — Ты знаешь, девочка моя, — на губах Эстафьи проступила слабая, призрачная улыбка. — Ответы всегда скрываются внутри самих видений. Но помни: им свойственно меняться. Они подстраиваются под твой выбор и под тех, кого ты видишь в них. Старуха чуть наклонила голову, и в её серых глазах мелькнула тень тяжёлых воспоминаний. — Я знаю, что ты видишь нечто ужасное, то, что лишает тебя сна и покоя, — её голос стал почти шёпотом. — Но ты не должна позволить этому свершиться. Ты не должна отворачиваться и глушить их страхом. Прими их, всмотрись в суть, найди выход. Сухие пальцы крепче впились в ладонь Мими. — Если ты не сумеешь спасти их… — Эстафья на миг зажмурилась, будто эти слова рвали ей душу, — как когда-то не сумела я спасти твою мать, тогда видения поглотят тебя. Сведут с ума. И однажды ты окажешься здесь, в этих стенах, среди вечных узниц Орфемира. Её голос оборвался, но в глазах вспыхнул последний, пронзающий искоркой свет. — Помни, Миралия, у тебя ещё есть шанс всё исправить. В отличие от меня. Слова Эстафьи пронзили Мими словно холодное жало, заставляя сердце ёкнуть, а дыхание стать прерывистым. Страх вжимался в грудь, растягивая каждую секунду до бесконечности, но вместе с ним поднималась и тихая решимость: если всё действительно зависит от неё, если её выбор может изменить исход, она не имела права остановиться. Хоть ясности в голове оставалось мало, но внутри появилось слабое, едва заметное облегчение, и к нему примешивалась непривычная уверенность. Она готова была двигаться дальше, пусть путь впереди и был окутан мраком. В этот момент дверь тихо скрипнула, и хранитель замер у порога. — Время вышло, — сухо сообщил он. Мими с тяжёлым сердцем кивнула, медленно поднялась и, не оборачиваясь, вышла из палаты, ощущая, как каждый шаг отдаляет её от бабушки и теплой, хотя и холодной в своей строгости, поддержки. — Я знаю, ты справишься, моя дорогая. Я верю в тебя, — мягко прозвучали слова Эстафьи вслед. Мими глубоко вдохнула, сжав кулаки, и шагнула дальше, в неизведанное, с тяжестью в груди и горящим внутренним огнём, готовая встретить то, что ждало её впереди.

***

Дни тянулись бесконечно долго, и только боль и усталость разбавляли этот бесконечный круговорот. Восстановление шло медленно, но всё же раны Вики постепенно начали затягиваться, оставляя за собой жгучие следы, которые будто шептали о пережитом. Она терпела, хотя иногда казалось, что само время ополчилось против неё. После возвращения Мими была чернее тучи. Она не спешила рассказывать о своём визите к бабушке, а молчание подруги давило сильнее, чем собственные боли. Непризнанная чувствовала нутром, что Мими знает нечто важное, но утаивает. Почему? Чтобы не напугать? Или всё действительно настолько плохо, что слов не хватит? Эти мысли не давали покоя, скреблись в голове, как когти, не позволяя расслабиться ни на миг. Кассиопея приходила каждый день. Вишневоволосая демоница была неумолима и настаивала, чтобы Вики обратилась к лекарю. Но неожиданно за неё вступилась Мими. Та, что раньше тревожилась о каждом синяке на теле Вики, теперь вдруг упёрлась и стала против помощи извне. Почему? Ещё один повод для подозрений. — Сами справимся, — отрезала Мими, и голос её прозвучал так, что даже Кассиопея не рискнула возразить. Демоница лишь тяжело вздыхала, опуская руки, и молча соглашалась, будто смирялась с тем, что больше ничего сделать не может. Вики наблюдала за ними обеими, и в груди клубком завивалась благодарность, смешанная с растущей тревогой. Она не знала, что подруги уже успели наплести учителям о причинах её отсутствия на занятиях, и что это обеспечило ей пусть ненадёжную, но всё же передышку. Знала лишь одно: даже если они что-то скрывают, рядом они всё равно были. И в этом было её единственное утешение. И всё же, несмотря на внутреннюю тревогу о своём здоровье, Вики всё чаще ловила себя на другой мысли. Она почти была уверена, что их с Люцифером связывает нечто неведомое. Общие раны не могли быть случайностью, но сама мысль об этом страшила, холодком пробегала по коже, будто открывала дверь в бездну, куда лучше не заглядывать. И потому она даже радовалась, что пока не выходит из комнаты. Ей нужно было время, чтобы собраться с силами. Ведь сильнее всего она боялась именно новой встречи с ним. А вот Люцифер так не думал. Уже который день он высматривал в толпе серые крылья Вики и её каштановую макушку, но девушки, как назло, нигде не было. Она не появлялась на парах, не выходила во двор школы, будто и вовсе провалилась сквозь землю. Это раздражало его, но вместе с тем внутри поднималось новое, незнакомое чувство, которое он старательно отталкивал. Волнение? Страх? Он не мог объяснить его природу, и потому прятал под привычным нетерпением и злостью. Демон был уверен, что Вики наверняка известно больше о природе их общих увечий, и рано или поздно он вытрясет из неё эту правду, во что бы то ни стало. В один из дней, когда её отсутствие на занятиях повторилось вновь, терпение Люцифера окончательно лопнуло. Он не раздумывая направился к их с Мими комнате. Не сбавляя шага, Люцифер со всей яростью дёрнул за ручку двери, но та оказалась заперта. — Чёрт бы побрал это проклятое общежитие! — его голос сорвался на рык, и кулак с оглушительным грохотом врезался в хлипкое дерево. Доски жалобно застонали под ударами. Комната задрожала, будто стены, пропитанные страхом, тоже откликались на ярость демона. Вики вздрогнула всем телом, сердце взлетело в горло, а дыхание перехватило, словно сама тьма снаружи прильнула к её окнам и решила прорваться внутрь. Девушка вжалась глубже в кровать, судорожно поджимая ноги под себя, и натянула одеяло до самого носа, будто в этой тонкой ткани могло найтись спасение. Но чем сильнее она прижималась к нему, тем отчётливее понимала: Люцифер здесь. И не уйдёт, пока не вырвет её из этого укрытия и не получит свои ответы. — Открывай! — раскат его голоса обрушился на стены, словно удар молнии, и Вики показалось, что само пламя ада зазвенело в его тоне. — Я знаю, что ты там! Её пальцы до боли вонзились в край одеяла. Она едва не вскрикнула, когда ещё один удар сотряс дверь. Холодное, липкое чувство прокралось под кожу, будто её сердце вот-вот перестанет биться. Мими и Кассиопея переглянулись, глаза обеих сияли тревогой. — Нужно что-то делать, он не уйдёт просто так, — прошептала Кассиопея, словно боясь, что громкий звук привлечёт его ещё сильнее. Мими коротко кивнула, и в этом кивке была решимость. Она направилась к двери. — Мими, нет! — отчаянно воскликнула Вики, но Кассиопея тут же прижала палец к губам, одарив её строгим взглядом. — Тише, — шикнула она на Непризнанную, и Вики вмиг затихла. Вики тряслась, глядя, как Мими приближается к двери, и внутри рвалось желание удержать её и страх перед тем, что будет, если Люцифер войдёт. — Ни о чём не переживай, — беззвучно сказала Мими, поймав взгляд подруги. Она осторожно приоткрыла дверь и, юркнув в коридор, резко захлопнула её за собой. Вики вздрогнула ещё сильнее от этого звука. Словно последняя преграда между ней и Люцифером рухнула, и теперь лишь тонкая деревянная доска защищала её от демона с алыми крыльями. Дверь захлопнулась за спиной Мими, и тишина коридора вздрогнула, словно сама стены понимали, чем обернётся эта встреча. Люцифер стоял напротив, его бордовые крылья едва шевелились, отбрасывая на стены кровавые отблески. Он нахмурил брови, взгляд его стал угрожающим, прожигая Мими насквозь. Но демоница не отвела глаз. Её серые, холодные, словно каменные глыбы, встретили его алое пламя прямо и уверенно. Мими рассматривала его исцарапанное лицо, губу, на которой запеклась кровь, изодранные крылья. И чем дольше она всматривалась, тем сильнее убеждалась в том, что её догадки верны. В ту ночь его мучения были куда страшнее, чем у Вики. Между ними есть какая-то страшная связь, и именно это сводило демона с ума. — Где она? — сквозь зубы процедил он, шагнув ближе. Люцифер навис над ней, словно хищник над жертвой, но Мими не шелохнулась. — Вики нездоровится и не она принимает гостей, — отчеканила она ледяным голосом. — Особенно тех, кто приходит с дурными намерениями. — Нездоровится? — губы Люцифера изогнулись в хищной усмешке. На треснувшей коже выступили капли свежей крови. — Не просветишь меня, почему же? Мими дернула щекой, выдав напряжение, но не отступила. — Это не твоё дело. В его глазах вспыхнул настоящий пожар. Силуэт крыльев качнулся, заполняя собой весь узкий коридор. Сжатые скулы натянулись так, что на лице проступили острые тени. — Не моё дело?! — рявкнул Люцифер. Его ладонь с гулким треском врезалась в дверь, едва не задевая голову Мими. Дерево затрещало под ударом. Демон нависал так близко, что её волосы дрогнули от его дыхания. — Вы все что-то скрываете от меня! Отвечай, или хуже будет! Ты меня знаешь — я не стану церемониться! Мими зажмурилась, ощущая, как её пальцы вцепились в подол платья, и в этот миг дверь за её спиной распахнулась. — Довольно! — прозвучал резкий голос. Кассиопея вылетела в коридор вихрем, встав между ними. Её взгляд полыхнул, и без того тёмные глаза стали бездонно-чёрными. — Не смей её трогать, Люцифер, —угрожающе произнесла она. Люцифер навис над Кассиопеей, и по его глазам было видно, что он окончательно потерял контроль. Жгучая ярость затмила разум, падая на взгляд алым покрывалом. Его грудь ходила в резком, неровном дыхании, кулаки сжались так, что костяшки побелели, и вот уже рука была занесена, готовая оттолкнуть дерзнувшую встать у него на пути девушку. Внезапно чья-то сильная ладонь перехватила его запястье и резко оттолкнула в сторону. Люцифер отшатнулся, и перед ним встал Миракс. Глаза демона пылали изумрудным огнём, а чёрные крылья чуть дрогнули, раскрываясь в угрожающем жесте. — Ты совсем ополоумел?! — голос Миракса был глухим и резким, как удар клинка. Его зелёные глаза метали молнии, взгляд был таким же яростным, как у Люцифера, только отточенным холодом. — Ты что творишь? — Не лезь не в своё дело, Миракс! — прошипел Люцифер, вскинувшись на него, и шагнул вперёд. Но демон не дрогнул, а напротив, ещё сильнее приблизился, бросая вызов. — Не смей трогать мою сестру, — процедил он, сталкиваясь с сыном Сатаны лицом к лицу, и с хлопком раскрыл крылья, от чего воздух между ними загудел, будто от удара грома. А затем, метнув беглый взгляд на вторую демоницу, Миракс добавил: — И Кассиопею тоже. В этот момент что-то изменилось в лице Люцифера: в его зрачках всё ещё плескался огонь, но плечи чуть опустились, яростная маска на миг дала трещину. Он понял, что перешёл границу, и это был один из редких моментов, когда даже сам Люцифер ощущал собственный перебор. — Думаете, сможете вечно прятать её от меня?! — яростно выплюнул сын Сатаны, отступив, но не сводя глаз ни с Мими, ни с Кассиопеи. Его гэгубы дрожали от сдерживаемого гнева. — Я всё равно вытрясу из этой Непризнанной её тайны! Он резко развернулся, крылья хлестнули воздух, и через мгновение гулкий шаг растворился в стенах коридора. Миракс медленно выдохнул, бросив короткий, оценивающий взгляд на сестру, и лишь убедившись, что с ней всё в порядке, повернулся к Кассиопее. Девушка стояла всё так же прямо, с приподнятым подбородком, и её взгляд всё ещё метал молнии. Миракс задержался на ней чуть дольше, чем следовало бы, и невольно ощутил, как внутри отзывается восхищение и благодарность. — Ну ты и боец, mademoiselle, — уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Кассиопея скользнула по нему взглядом и ухмыльнулась, слегка прищурив глаза. — Если понадобится, можешь обращаться, — её голос прозвучал насмешливо, словно минуту назад она не стояла под гневом Люцифера. — Я и тебя от хулиганов защищу. Миракс не удержался и коротко рассмеялся, впервые за этот вечер позволив себе разрядить напряжение. — Ладно, мне срочно нужен стакан глифта, — тяжело вздохнув, пробормотала Мими и направилась в комнату, слегка приоткрыв за собой дверь. Миракс наблюдал, как она исчезает, а затем легко коснулся руки Кассиопеи, держа её мягко, но уверенно. — Спасибо тебе за Мими, — сказал он, сжимая её ладонь на мгновение. — Но больше не лезь на рожон. Для этого есть такие машины-убийцы, как я. Кассиопея улыбнулась, её глаза заискрились: — Ну что ж, тогда буду знать, к кому обращаться в случае киборг-атаки на Небеса, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Увидимся. Она мягко отстранилась, оглядывая Миракса с улыбкой на лице, и вошла в комнату, оставив лёгкое ощущение игры между ними, что продолжало витать в воздухе.