Among the silence

***       Кириллу иногда казалось, что он имеет возможность видеть то, что не всегда доступно остальным. И речь совсем не об отдалённых опасных местах или порождениях дикой охоты. Ему думалось, что пустынно-безлюдные часы с полуночи до рассвета обладают своей исключительной завораживающей магией.       Ведь, если так подумать, мало кто хотел бы тратить минуты своего драгоценного отдыха, скитаясь в ночи по улицам и утёсам, вглядываясь в горизонт, на котором не встретить ни единой живой души. Кириллу же приходилось сталкиваться с таким ежедневно, и будет ложью сказать, что ему это не нравилось.       Он находил Нод-Край удивительно разнообразным местом. Здесь бок о бок сосуществовали металлические трущобы, тут и там напичканные технологиями, сказочные земли Детей Морозной Луны, не похожие ни на что, с чем Кирилл когда-либо сталкивался, огромные базы Фатуи, песчаные пляжи, поражённые тьмой земли, и множество других, пусть и совсем небольших территорий, обладающих своей историей и атмосферой. Жизни не хватит, чтобы увидеть всё.       Было что-то волшебное в замолчавших закоулках, где ещё днём слышались гомоном веселящиеся дети и ругающиеся на них старики, в бесконечной тёмной дороге в лесу, где слышен каждый шорох и хруст листвы под ногами. Залитые тусклым светом просторы пустошей и хребты гор вторят абсолютной тишине, и Кириллу хочется сравнить это чувство с безмятежностью, обволакивающей и убаюкивающей своим спокойствием.       Здесь хочется никуда не торопиться. Замереть, отложив оружие и все мирские тревоги, что могли давить. Выкинуть из головы все надоедливые мысли, коими он, пусть, не страдал, и прислушаться к звону свободы. Если повезёт — прикрыть глаза, наслаждаясь шумом воды неподалёку. В этом и была магия.       Пожалуй, Кирилл мог бы назвать это самым красивым, с чем ему доводилось встречаться, но никакая красота не могла сравниться с той, к кому он возвращался каждый раз перед рассветом. К кому хотел прийти больше, чем утонуть в неге блаженного одиночества.       Здесь, будто сияя под лунным светом, была она. Лаума. Владычица леса, Жертвенная песнь и та, от чьего взгляда губы Кирилла трогала лёгкая, почти невидимая, улыбка, а сердце саднило от благоговения.       — Здравствуй. — Совсем тихо произнесла она, не поворачивая головы в его сторону.       — Здравствуй. — Ещё тише. Чтобы не потревожить ни её, ни столь сокровенный момент.       Кирилл осторожно опустился рядом с Лаумой, стараясь положить свой фонарь на траву так, чтобы тот ни в коем случае не брякнул. В воцарившемся вновь молчании было что-то, что можно было бы ощутить почти физически, если сильно постараться, но он не мог понять что именно.       Взгляд вновь практически неосознанно упал на её утончённый профиль. Кирилл не был слепцом — перед ним сейчас, пожалуй, самая красивая женщина из всех, кого он только встречал. Нежный и грациозный олень, чарующая лишь самой своей сутью. Идеальная всегда, когда бы её ни встретил. Но он бы соврал, если бы считал её внешнюю красоту главной.       Там, в глубине, где у всех людей таится душа, у неё был спасительный свет. Кирилл всегда про себя сравнивал её с утраченным золотым раем, таким недосягаемым и далёким. Казалось, даже сейчас, когда она совсем рядом, он не сможет дотянуться до неё. Благородство — слово в точности описывающее характер и всю суть, что теплилась в отзывчивом сердце.       Но какой бы Лаума ни казалась, Кирилл знал — за нежностью кроется непоколебимая стойкость и мужество, какого не сыскать среди сотен, а, может, и тысяч других людей. И это в ней завораживало куда больше, чем безупречная кожа и шёлк волос.       — Почему ты здесь? — совсем осторожно прерывает тишину, чтобы случайно не вырвать из важных мыслей.       Обычно Лауму тут не встретить — все дела она успевает закончить до того, как первые лучи солнца начнут показываться из-за горизонта. Кирилл привык заставать её ближе к статуе Куутар, нежели к утёсам у берегов, как сегодня.       Но Лаума на его вопрос не отвечает. Лишь качает головой, мол: «Не сейчас». А он не смеет возражать.       Кириллу и всматриваться не нужно, чтобы заметить усталость на чужом идеально-спокойном лице. Он знает, что ей порой тяжело справляться со всем самой, находясь под влиянием луны. Знает, что Лаума никогда не признается в этом никому из окружающих, выбирая жить со всей тяжестью ответственности самостоятельно. А ещё он знает, что фактически ничем не может облегчить эту ношу, и поэтому старается просто быть рядом, позволяя опереться. Во всех смыслах.       Кирилл ничего не говорит — сейчас не нужно, — лишь поднимается на мгновение, чтобы сразу после этого сесть позади Лаумы, кончиками пальцев касаясь тыльной стороны её ладони. Она, понимая смысл без лишних уточнений, ложится спиной ему на грудь, чуть запрокидывая голову назад, отчего украшения на рогах тихо звенят.       О том, как сильно в конце дня от тяжести рогов болит шея, Кирилл тоже прекрасно знает. И, несмотря на это, из раза в раз не может отказать себе в том, чтобы засмотреться на них. Он бы соврал, если бы не считал их потрясающими, и соврал бы второй раз, если бы сказал, что не хочет их коснуться. Кирилл уже и не помнит, сколько раз останавливал себя, сдерживая порыв дотронуться в самой нежной манере, какой только может.       — Сотню раз.       — Что? — едва слышимо переспрашивает он.       — Сотню раз я разрешала тебе касаться рогов, если хочешь.       Кирилл про себя тихо вздыхает, улыбаясь проницательности, но ничего поделать не может. Для него её рога — нечто столь божественное и священное, что ещё в самом начале они стали для Кирилла неприкосновенными.       Дотрагиваться до Лаумы в его миропонимании в целом было чем-то почти запретным, ровно, как и то время, что они проводили вместе. Но жить среди собственных ограничений было бы ещё более неправильно, поэтому Кирилл, стараясь не думать о личной морали, всё же позволяет вольность.       Холодные пальцы осторожно смахивают чёлку, практически невесомо касаясь тонкого полумесяца, незаметного для окружающих. Сухие губы оставляют лёгкий поцелуй за заострённым ушком. В этих поистине детских нежностях вся их суть и эмоции — иное бы стало грязью. Иного и не хочется, по крайней мере точно не сегодня.       Для Кирилла Лаума близка к божеству. Для Лаумы Кирилл сродни молнии. Она не знает, к добру ли всё это, но и обратного утверждать не может, выбирая доверять тому, кто принимает её слабости.       В собственных мыслях они сидят недолго — мир вокруг оживает вместе с восходящим солнцем, лишая их приватного одиночества. Впрочем, больше не надо, иначе размышления приведут к чертогам, куда после тяжёлого дня попадать совсем не хочется.       — Кажется, нам пора? — с мягкой улыбкой спрашивает Кирилл, подавая руку, чтобы помочь подняться.       — Пора, — улыбается Лаума в ответ, принимая его помощь.       И каждый думает о том, что отпускать чужую ладонь так не хочется.