Часть 1

Тишина в пентхаусе была густой, тягучей и абсолютной, словно пространство между потолком и полом заполнилось свинцом. Гермиона стояла у панорамного окна, вжимая в ладонь бокал красного вина, словно это был якорь, удерживающий ее в этом неестественном, стерильном мире на высоте птичьего полета. Город внизу раскинулся мерцающим ковром из тысяч огней, холодных и бездушных. Когда-то этот вид заставлял ее сердце замирать от восторга, теперь же он лишь напоминал о клетке с позолотой. Слёзы текли по её щекам бесшумно, оставляя соленые дорожки на коже, которую уже давно не касалась ласковая рука. Она давно разучилась рыдать навзрыд, теперь это было лишь медленным, мучительным сочением боли, которая стала такой же привычной, как одинокие вечера с бокалом вина, который помогал ей уснуть. Инициалы «J.M.» на её запястье, когда-то выведенные с такой любовью, теперь казались ей клеймом. Шрамом от ожога, который не заживал. Выцветшая татуировка была похожа на их с Джимом брак — поначалу яркий и смелый мазок, постепенно выцветший под палящим солнцем жестокой реальности. Они поженились в девятнадцать, когда мир еще был простым, а любовь казалась нерушимой крепостью, способной выдержать любую осаду. Джим Маклей был мальчиком с горящими глазами и голодным сердцем, мечтавший вырваться из нищеты благодаря своему яростному уму и несгибаемой воле. Гермиона видела в его дерзкой улыбке и амбициях то, чего не замечали другие: неистовую преданность и обещание великих свершений. Когда она выходила за него замуж, шепот за спинами был громче поздравлений. «Детский брак», «не продлится и года», «она пожалеет». Тогда каждый такой шепот был для нее жалом, но она, сжимая руку Джима, лишь выше поднимала подбородок, готовая вдвоем доказать всему миру, что их любовь — это не юношеский максимализм, а единственно верный завет на всю оставшуюся жизнь. Они были двумя половинками одного целого. Он — гений-интуит, видящий технологии будущего. Она — его стратег, его логика, его стержень. Они сделали парные татуировки на тонких запястьях — изящные, сплетенные в монограмму инициалы друг друга. Это был не просто романтичный жест, это была клятва, выжженная в плоти. Символ того, что их души, их судьбы и их имена отныне неразделимы. И поначалу так оно и было. Он был прекрасным мужчиной. Внимательным, нежным, благодарным. Их жизнь была скромной, их кровать — узкой, их ужины — простыми, но они были пропитаны смехом, общими мечтами и тем особенным теплом, что рождается только в тишине, когда двое понимают друг друга без слов. Бывали и ссоры, и разногласия. Конечно. Но это были бури в стакане воды, мгновенные вспышки, которые лишь ярче оттеняли общее сияние их союза. А потом пришли деньги. Не просто доход, а оглушительный, сокрушительный успех. Его IT-компания, в которую годами никто не верил, вырвалась на олимп, подписав контракт, который в одночасье превратил их из неудачников в королей фондового рынка. Это был не постепенный рост, а взрыв. Взрыв, после которого осела не только пыль, но и сама основа их мира. Гермиона никогда не была наивной идеалисткой, верящей, что богатство развращает. Она знала: деньги — это инструмент. Молоток, которым можно построить дом, а можно — разбить череп. И Джим, ее Джим, который всю жизнь мечтал об этом молотке, внезапно получил в руки долбаный перфоратор. И не знал, что с ним делать. Он, выросший в такой бедности, что за хлеб приходилось бороться, что называется, дорвался. И демоны, дремавшие глубоко внутри, услышав звон монет, вырвались на свободу. Она прошла с ним весь путь, став финансовым директором его империи. Она оставалась собой — ухоженной, но сдержанной, умной, но не выпячивающей это. Ее стиль кто-то мог назвать простецким, но на самом деле он был аутентичным. Ее не прельщали светские рауты, напоминавшие зоопарк из позолоченных клеток, или друзья-куклы с застывшими улыбками и пустыми глазами, готовые продать душу за место в более дорогой ложе. Он же начал закидывать ее ненужными подарками — безвкусными, кричащими, дорогими. Они переехали в стерильный пентхаус с панорамными окнами, с которых было видно весь город, но который никогда не станет домом. Ей грезился уютный коттедж за городом, где пахло бы яблочным пирогом и хвоей, а не хлоркой и деньгами. Но она терпела. Она видела в этом его боль, его неуемную, болезненную компенсацию за украденное голодное детство. Она ждала, что он наиграется, устанет от блеска мишуры и вернется к ней настоящим, тем самым мальчиком с горящими глазами. Но месяцы складывались в годы, а трещина превращалась в пропасть. Он перестал звать ее с собой, поняв, что ее отчужденность и молчаливое осуждение портят ему весь праздник. А потом яд потек в их дом тонкой, отравленной рекой. Сначала это были безобидные колкости о ее стиле: «Милая, это слишком невзрачно для тебя, давай купим тебе что-нибудь посмелее?». Потом они стали острее, больнее: «Ты выглядишь как серая мышь, Боже, как тебя вообще выводить в люди?» Критика работы с «Ты здесь ошиблась» эволюционировала в «Ты что, идиотка?». Ласковые шутки про «милый животик» сменились презрительным: «Ты совсем за собой следить перестала, надень что-нибудь утягивающее». Ирония заключалась в том, что с ее телом было все в полном порядке. Несколько лишних килограммов, делающих ее мягкой, женственной, реальной. Естественные изгибы и складочки, свойственные живой, дышащей женщине. Но когда твое ежедневное окружение — это скульптурные, лишенные и намека на жизнь тела двадцатилетних моделей с обложек, твое восприятие прекрасного неизбежно искривляется. Его искривилось окончательно. Гермиона даже не заметила момента, когда перестала жить и начала существовать. Когда ее жизнь сузилась до размеров огромного, пустого пентхауса, до ежедневного унижения замаскированными под «заботу» оскорблениями, до тихих вечеров с бокалом вина у окна, за которым кипел чужой, яркий, безразличный к ее горю город. Она стала тенью самой себя, заложницей собственной истории, женщиной, которая смотрела на выцветшую татуировку на запястье и не могла понять… Где же тот мальчик, которого она когда-то так нежно любила? Гермиона устало присела на диван, когда ключ в замке щёлкнул с той громкостью, что теперь всегда заставляла её вздрагивать. Наглой и бесцеремонной. Дверь распахнулась, впустив в стерильную тишину хаос. Джим еле стоял на ногах, его дорогой костюм помялся, галстук был сдвинут набок. От него волнами несло дорогим виски, едким потом и чем-то сладковатым, чужим. Женским парфюмом, который резал обоняние Гермионы острее бритвы. — Привееет, малышка моя, — его голос был густым, заплетающимся, слова сползали с языка, как перезрелые фрукты с ветки. — Моя женушка… вся такая одинокая. Он тяжело опустился на диван из белоснежной кожи, вмиг нарушив безупречную симметрию гостиной, и закинул руку ей на плечи. Его прикосновение, когда-то заставлявшее её трепетать, теперь вызывало лишь одну реакцию — страх, смешанный с омерзением. Она попыталась встать, но его пальцы впились в её кожу стальной хваткой, оставляя синяки под тканью домашней футболки. — Ну куда это ты собралась? — просипел он, и его дыхание, которое пахло алкоголем и кокаином, обожгло её щёку. — Может, ты наконец-то хочешь ублажить своего мужа? Его ладонь грубо легла на её грудь, и в Гермионе что-то надломилось. Словно пружина, сжатая до предела, она резко вырвалась, подскочив на ноги. Её сердце колотилось где-то в горле, выстукивая азбукой морзе сигнал SOS. — Иди проспись, Джим. Его лицо, мгновенно налившееся кровью, исказилось гримасой брезгливого разочарования. — Ну естественно, — он фыркнул, отводя взгляд, словно она была недостойна даже его гнева. — То у тебя голова болит, то ты не хочешь. Конечно. Все ясно. Секс с Джимом…никогда не был для Гермионы тем опьяняющим безумием, тем сметающим все на своем пути ураганом страсти, который так красочно расписывали в романах. В их близости не было ничего театрального или откровенного. Но в этом когда-то и была его прелесть. Он был другим — тихим, своим. Он был нежным. Его прикосновения, хоть и не всегда умелые, были исполнены трепетного внимания. Это было приятно. По-домашнему, по-супружески приятно. Она даже иногда кончала, когда ему удавалось поймать нужный ритм, найти ту самую точку, угодить. И он всегда светился от гордости, целуя ее в мокрый от пота висок, словно получил величайшую награду. Она же ценила не столько оргазм, сколько его старания. Его желание доставить ей удовольствие. Потому что она любила его. А он — ее. И эта взаимная, безоговорочная любовь была самым главным, самым важным элементом их близости. Но это было раньше. Теперь же одна лишь мысль о том, чтобы позволить ему прикоснуться к себе, вызывала совсем иную физиологическую реакцию. По ее коже, словно ползучие насекомые, пробегали липкие, холодные мурашки. В памяти всплывали чужие запахи на его коже, белые разводы порошка под носом, стеклянный блеск его глаз, налитых не страстью, а чем-то липким и чуждым. Его прикосновения, которые раньше согревали, теперь представлялись ей небрежными, грубыми, посягающими на ее последнее уцелевшее личное пространство. Сама идея интимности с ним стала актом насилия над собой, и ее тело, куда более честное, чем разум, уже отвечало на нее содроганием и ледяным ужасом. Он вырубился через минуту, его тело обмякло, голова откинулась на спинку дивана. До последнего он что-то бормотал себе под нос — обрывки фраз, оскорбления… Гермиона стояла над ним, глядя на этого незнакомца в костюме от Бриони, и чувствовала лишь леденящую пустоту. Это был не тот мальчик, за которого она вышла замуж в девятнадцать. Тот мальчик смотрел на нее как на чудо. Этот мужчина смотрел на нее как на разочарование. Она давно знала об изменах. Он даже не утруждался скрывать их тщательно. Это было частью унижения — демонстративная небрежность. Чеки на бриллиантовые серьги, которые ей он в итоге никогда не дарил, следы помады на воротнике, который она потом стирала, душный запах духов, который въелся в шерсть его пальто. Она была не глупа. Она видела цифры, знала, куда уходили деньги. Но знание и признание — это разные вселенные, разделенные сотнями километров молчаливого страдания. Хотела ли она уйти? Конечно. Сотню раз хотела. Мысль об этом была ее тихим, навязчивым спутником. Но как порвать эту паутину, сплетенную из десяти лет жизни, общих воспоминаний, общей компании, которая была и их детищем, и их тюрьмой? Иногда, краем глаза, она ловила тень того парня, который держал ее за руку на выпускном балу и шептал, что они завоюют весь мир. И эти редкие проблески удерживали ее прочнее любых цепей. В одну из таких ночей, когда тишина пентхауса начала давить на виски с физической силой, она сбежала. Позвонила Джинни, своей подруге со времен университета, и они встретились в маленьком баре в двух кварталах от дома. Это место пахло старым деревом, лагерным пивом и чем-то приятно простым, человеческим, чего так не хватало ее стерильной жизни. Они болтали, пили пиво, и Гермиона на час смогла притвориться, что она — просто она. Не миссис Маклей, не финансовый директор «Маклей Технолоджис», а просто Гермиона. Но маска начала трескаться к третьему бокалу, и когда она посадила Джинни в такси, то почувствовала, как притворство утекает вместе с желтыми огнями машины, оставляя ее на обочине прежней. Одинокой и потерянной. Она опустилась на холодный бордюр, достала из сумочки пачку сигарет. Затяжка обожгла легкие, но горький вкус табака был предпочтительнее вкуса собственных слез. Это был маленький акт бунта, тихий и никем не видимый. Минут через пять к ней подошла собака. Крупный, мощный, черный ротвейлер с умными глазами и серьезной мордой. Он обнюхал ее колени, тыкаясь холодным носом в ладонь. Гермиона автоматически улыбнулась и почесала его за ухом. — Привет, красавец, — прошептала она, и в голосе ее прозвучала непривычная нежность. Проследив за поводком, она подняла глаза и увидела его. Мужчина лет тридцати. Высокий, с плечами, которые, казалось, несли на себе всю тяжесть этого мира без малейшего усилия. Он был одет просто, но со вкусом. Серые льняные брюки, белая футболка, кашемировый свитер, повязанный на плечах, тонкая золотая цепочка на шее. Но на нем это выглядело как молчаливое утверждение силы, дань безупречному крою и дорогой ткани, а не попытка произвести впечатление. Его волосы были цветом холодного лунного света, платиновыми, почти белыми. Он приблизился, и тень от его фигуры накрыла ее целиком. — Простите, Борис иногда забывает о правилах приличия, — его голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой, которая заставляла вибрировать что-то глубоко внутри нее. — Вы назвали собаку Борис? — выпалила она, и тут же почувствовала себя идиоткой. Это было первое, что пришло в голову. Он чуть склонил голову набок, в его взгляде мелькнула искорка любопытства. — Да. Вас имя смутило? — Нет, просто… это забавно. Почему Борис? — В честь гуся из «Балто», — ответил он совершенно серьезно. — Что? — она опешила. — Не смотрели в детстве мультик «Балто»? Про собаку. У него был лучший друг гусь… Мозг Гермионы, отуманенный алкоголем и неожиданностью, на секунду отказался обрабатывать информацию. А потом из груди вырвался смех. Настоящий, искренний, первый за долгие месяцы. Он звучал хрипло и непривычно. Он слегка нахмурился, и это только усилило ее смех. — Извините… — она попыталась взять себя в руки. — Просто… вы такой… ну, просто по вам не скажешь, что вы можете назвать собаку в честь персонажа из детского мультика. Или это была идея ваших детей? Он медленно, с какой-то хищной грацией, присел перед ней на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его глаза были теперь так близко. Серебристо-стальные, с крошечными вкраплениями более темного серого. — У меня нет детей, — сказал он мягко. — Идея исключительно моя. — Ну, в таком случае, внешность обманчива. И это здорово. Уголки его губ поползли вверх, складываясь в улыбку, которая осветила его строгое лицо, сделав его невероятно привлекательным. — И какая же у меня внешность? — Ну… вы такой… большой, — вновь выдала она, не фильтруя мысли. — Большой? — он рассмеялся, и это был самый богатый, самый приятный звук, который она слышала за последние годы. — Да у меня шкаф в квартире меньше… — она осеклась, сгорая со стыда, и опустила лицо в ладони. — Боже, что я несу… Знаете, я слишком много выпила, чтобы поддерживать адекватный разговор. — Вас подвезти? Я живу недалеко, машина рядом. — Так фильмы про маньяков и начинаются, — парировала она, поднимая на него взгляд. — Что ж, да, вы правы, было глупо с моей стороны, — он легко согласился, и в его глазах не было ни тени обиды. — Может тогда, вызвать вам такси? — Спасибо. Я тоже близко живу, всего в десяти минутах ходьбы. — Разрешите нам с Борисом вас проводить? Время позднее. — Он протянул ей руку. Руку с длинными пальцами, ухоженную, но с легкими шрамами на костяшках, говорящими о том, что ей знакомы не только деловые рукопожатия. Она колебалась всего секунду. Но в его предложении не было настойчивости, только спокойная, уверенная…забота? И ей так надоело быть одной. Так надоело, что никто не беспокоился, дойдет ли она до дома. Она вложила свои пальцы в его. Его ладонь была теплой, сильной, надежной. Он помог ей подняться. — Учтите, по пути никаких темных подворотен не будет, и центр города утыкан камерами, — предупредила она, отряхивая пыль с брюк. Он рассмеялся снова, и этот звук заставил её сердце сделать неправильный, предательский удар. — Хорошо, хорошо. Они зашагали по ночным улицам, и Борис шел рядом, как телохранитель. Гермиона подняла на него взгляд, все еще улыбаясь непривычно легко, почти беззаботно. Алкоголь и абсурдность ситуации размораживали ее изнутри. — Так, как вас зовут? — спросила она, и голос прозвучал чуть хриплее обычного. Его губы тронула едва заметная улыбка, будто он был посвящен в какую-то шутку, о которой она не знала. — Меня зовут Драко. А вас? Гермиона фыркнула, качнув головой. Мир вдруг показался ей странным и непредсказуемым местом. — Необычное имя пса. Необычное имя хозяина, — протянула она. — Чем еще вы сможете меня удивить? Он лишь развел руками в легком, изящном жесте, и его плечи, широкие и уверенные, слегка приподнялись. Улыбка на его лице стала шире, открывая идеальную линию белых зубов. В этом жесте была какая-то обезоруживающая непосредственность, так контрастирующая с его внушительной, почти грозной внешностью. — Меня зовут Гермиона. Его брови поползли вверх, а в бледных, почти бесцветных глазах вспыхнул искрящийся огонек смешинки. Борис, словно чувствуя настроение хозяина, дружелюбно завилял коротким хвостом. — И это вы мне говорите про необычное имя? — У меня в школе было еще две Гермионы, — честно призналась она. — Серьезно? — он был искренне удивлен. — Я ни одну не встречал. Ни разу в жизни. — Что ж, — она позволила себе кокетливую ухмылку, позабытую настолько давно, что она казалась чужой. — Если вы найдете ручку, я выпишу вам автограф. Его смех прозвучал внезапно. Глубокий, искренний и такой заразительный, что она не удержалась и рассмеялась в ответ. Это был не тот вежливый, придушенный смех, что сопровождал светские рауты ее мужа, а настоящий, грудной, идущий из самой глубины. Они шли, и разговор закружился сам собой. Легкий, ни к чему не обязывающий, но невероятно живой. Они говорили о книгах, о дурацкой погоде, о том, как Борис в щенячестве охотился за собственной тенью. Гермиона не помнила, когда в последний раз так много искренне улыбалась и смеялась. Когда ее грудь не сжималась от привычных тисков тревоги, а, наоборот, расправлялась, жадно глотая холодный ночной воздух, смешанный с его ароматом. Драко был… безумно обаятельным. И неприлично красивым. Его шарм был не отполированным и нарочитым, как у деловых партнеров Джима. Он был диким, природным, исходящим из самой его сути. От него веяло не просто силой и уверенностью. Это было бы слишком просто. От него веяло властью. И опасностью. Но это была не та хаотичная, пьяная агрессия, что исходила от Джима. У Драко она была осознанной, выверенной, заключенной в стальные рамки самообладания. Она инстинктивно чувствовала, что и он, и его пес — существа, способные на мгновенную, беспощадную реакцию, если того потребуют обстоятельства. Но в этот миг вся их мощь была направлена не против нее, а наоборот. Они были щитом между ней и всем враждебным миром. И это ощущение, быть защищенной, а не принадлежащей, она испытывала впервые за долгие-долгие годы. Что-то внутри нее отозвалось на это глухим, настойчивым стуком. Что-то давно забытое, уснувшее и покрытое толстым слоем пыли и разочарований, вдруг пошевелилось, потянулось к свету. Это осознание, столь же сладостное, сколь и пугающее, заставило ее внутренне сжаться. Она старалась не подавать вида, играя роль слегка выпившей, развеселенной женщины, которой просто повезло с попутчиком. Когда они подошли к сияющим хромированными деталями воротам ее жилого комплекса, это ощущение стало невыносимым. Она сухо и по-деловому поблагодарила его и Бориса, избегая смотреть Драко в глаза. Затем развернулась и зашагала к дверям, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину. Она не обернулась, боясь, что если увидит его снова, то может совершить что-то непоправимое. Например, повернуть назад. Она уже открывала калитку, когда его голос остановил её. — Гермиона. Она понимала, что будет, как минимум, очень невежливо проигнорировать того, кто ее проводил, и обернулась. Драко стоял в нескольких метрах, и свет уличного фонаря выхватывал его из темноты, очерчивая мощные плечи и платину волос. Он подошел ближе, и снова это чувство земли уходящей из-под ног. — Я не прощу себе, если не попрошу ваш номер телефона, — произнес он, и в его глазах танцевали искры азарта. Тогда она набралась мужества и произнесла слова, которые должны были поставить жирную точку в этой мимолетной, прекрасной иллюзии. — Драко… я виновата перед вами. Я не сказала сразу. Я замужем. Мне жаль, если я потратила ваше время зря. Его лицо не исказилось от неприязни или разочарования. Он лишь мягко улыбнулся. — Эй, ну что вы. Я проводил вас не только ради того, чтобы закадрить. Он осторожно взял её руку и поднес к своим губам. Его поцелуй был легким, почти невесомым, но кожа под его прикосновением вспыхнула огнем. Он смотрел ей прямо в глаза, не отпуская её руки. — Передайте вашему мужу, — тихо, но очень четко произнес он, — что он самый большой счастливчик на свете. Он также деликатно опустил ее руку, и она почувствовала холод на том месте, где секунду назад ее согревало его прикосновение. Не сказав больше ни слова, она развернулась и быстрым шагом ушла. Двери лифта закрылись с тихим шелестом, отсекая ее от того недолгого островка свободы и легкости, что подарила ей ночь. Гермиона прислонилась лбом к прохладной металлической стенке кабины, чувствуя, как дрожь в коленях наконец-то дает о себе знать. Она медленно выпрямилась, и взгляд ее упал на собственное запястье, все еще сжимающее поручень. На бледную, расплывшуюся татуировку, когда-то бывшую символом вечной любви, а ныне превратившийся в клеймо собственности, в напоминание о цепи, которую она добровольно на себя надела. Она сто раз порывалась ее свести, в моменты особого отчаяния представляя, как лазер сжигает не только чернила, но и память о всех унижениях. Но рука не поднималась. Это был шрам не только на коже, но и на душе. И вдруг, сейчас, на фоне приятной легкости, оставшейся от разговора с тем необычным мужчиной, на нее накатила волна стыда. Горячего, обжигающего, парализующего стыда. Да, у них с Джимом все плохо. Да, он, скорее всего, изменяет ей направо и налево. Но она… она не такая. Она всегда держалась с ледяным, неприступным достоинством. Ее моральный компас, ее принципы были тем фундаментом, который не рушился даже под напором его оскорблений. Она никогда не позволяла себе даже мимолетного флирта, считая это низким, подлым, недостойным ее самой себя. Не опускаться до его уровня — вот что позволяло ей сохранять хоть каплю самоуважения. А сегодня… сегодня она смеялась, флиртовала, позволила незнакомцу вести ее по городу и наслаждалась его вниманием. И что хуже всего — ей это понравилось. Понравилось так, что щеки до сих пор горели, а внизу живота стояло теплое, тревожное напряжение. — Так, — прошептала она своему отражению, и голос прозвучал хрипло и неубедительно. — Он просто проводил тебя до дома. Ты ему сказала правду. И вы больше никогда не увидитесь. Точка. Но тело отказывалось верить разуму. Перед сном, ворочаясь на огромной, пустой кровати, она вновь и вновь возвращалась к тем совместным минутам. К его глазам, холодным, как сталь, но вспыхивающим искрами живого любопытства. К его улыбке, обезоруживающей, чуть хитрой, меняющей все его строгое лицо. К его запаху, дорогому дереву, свежести и чистой, неразбавленной мужской нотке, что будоражила кровь. Она натянула одеяло на голову, пытаясь вычеркнуть этот образ, заменить его чем-то другим. Но он был настойчив, как навязчивая мелодия. Эта ночь стала разделительной чертой. Теперь ее одиночество пахло не только тоской, но и призрачным, манящим ароматом возможности, которую она сама же и оборвала. И выкинуть это из головы оказалось самой сложной битвой за все последние годы. Однако, она обещала себе, что сделает это. В конце концов, они живут в огромном мегаполисе, где она даже ни разу с соседями по этажу не пересекалась, не то что со случайными встречными на улице. Однако, судьба оказалась большой любительницей сарказма.