Часть 8 «В гостях у хозяина леса»

      Алёнка пару раз притопнула пяткой по влажной земле и согнула ногу. Поёрзав, Воскресенская поудобнее устроилась на ступеньке, согревая ладони о дедовскую кружку со свежезаваренным дымящимся чаем. Сделав небольшой глоток, она довольно зажмурилась, смакуя кислинку сушёных ягод и медовую пряность липы с мелиссой. Мешков с сухими травами у бабы Нюры было в избытке, так что чаёвничать от души можно было хоть круглый год.       «В следующий раз добавлю листья чёрной смородины», — решила Воскресенская, в несколько присестов допивая остатки.       «И как в тебя столько влезает?» — не раз спрашивала Ольга, в шутку называла дочь водохлёбом. А Алёнка что? Она лишь улыбалась про себя: всё ж чай — дело святое, как его не пить литрами?       Дедовская кружка тем временем была быстро вымыта и убрана в шкафчик, а сама Алёнка, накинув привычную старенькую олимпийку, отправилась перед завтраком бродить по деревне. Баба Нюра уже вовсю суетилась на кухне: готовила еду на день, в том числе томила в печи рисовую кашу с лепёшками, что-то нашёптывая себе под нос. Алёнка и сама была не прочь принять участие в готовке и помочь, однако хозяйка одним лишь зорким прищуром дала понять, что лезть в её кулинарные дела — затея опасная.       «А ведь раньше в это время я уже вовсю спешила на работу», — подумала Алёнка, выходя за калитку и спугнув сидевших на ней лимонниц. Прежде приходилось подрываться ни свет ни заря, чтобы с несколькими пересадками добраться до офиса. Прелестями удалёнки в их компании могли похвастаться только айтишники, которым Алёнка откровенно завидовала.       И как она теперь будет возвращаться к привычному ритму? Снова искать работу, вечно куда-то спешить, отдавать почти всю себя и всю жизнь пышущему жаром железному городу…       И, главное, захочет ли?       Перешагнув узкую лужу, Воскресенская двинулась по дороге, глубоко вдохнув полной грудью аромат соседской сирени, свесившей пышные лиловые гроздья через забор. Начинал цвести шиповник, распуская белые бутоны, а в соседских самодельных клумбах из раскрашенных покрышек показывались ирисы. Кажется, в её родном дворе местные бабушки так же облагораживали территорию, разукрашивая колёса под клумбы и выращивая в них свои драгоценные пионы.       Алёнка запрокинула голову, вглядываясь в чистое безоблачное небо и вспоминая, как в детстве подолгу бегала по раскалённому, почти плавящемуся асфальту, запуская с местной детворой воздушного змея. Тот был ярко-красным, с жёлто-алыми лентами, которые причудливо переплетались в полёте. Казалось, змей парил так высоко, что вот-вот коснётся самого солнца или в один миг подхватит тебя и унесёт в настоящую сказку. Золотое было время!       Так детвора носилась с раннего утра до самого обеда, пока из окон не начинали выглядывать матери и не звали есть, вызывая у детей недовольное ворчание — всё-таки их ждал нелюбимый суп! А какой ребёнок добровольно пойдёт есть суп вместо игр с друзьями? Алёнка не была исключением, правда, её терзания были несколько иного рода: она прежде всего молила, чтобы мамино творение не оказалось пересоленным. Благо за «супными страданиями» всегда следовал час чая с халвой и вареньем. Почему-то особенно запомнилось, что мама любила намазать ложку-другую варенья на ломтик белого хлеба и пить чай не из чашки, а из блюдца. Алёнка же предпочитала прихлёбывать прямо из кружки, закусывая кусочками халвы.       Наверное, поэтому она и стала со временем частенько покупать халву, будучи взрослой, — надеясь хоть на мгновение вкусить сладость детства и переместиться во времена, когда жилось легче, заботы казались пустяковыми, а мама была жива и рядом.       Деревушка тем временем постепенно оживала: старики уже вовсю хлопотали по хозяйству, повсюду сновала живность — куры да козы. На фоне всего этого хотелось включить музыку и погрузиться в свои мысли, да вот только наушники были запрятаны где-то глубоко среди вещей в доме. О Мара, когда же она перестанет терять всё подряд!       Позади громко хлюпнули по луже, но Воскресенская даже не обернулась. Спустя пару мгновений её нагнал Митя и пошёл по левую руку. Алёнка лишь мельком взглянула на него и меланхолично продолжила путь, планируя дойти до окраины, а там либо повернуть назад, либо немного пройтись по бетонке.       Заводить разговор первой городская гостья не собиралась; Митя тоже молчал, лишь изредка бросая на неё короткие взгляды, которые Воскресенская отчетливо ловила боковым зрением. Иногда из-за заборов выглядывали соседки и приветливо махали рукой. Алёна отвечала им тем же, попутно раздумывая, в каком же доме живёт Яр — об этом она у него так и не спросила.       А, может, он вообще не местный?       Лишь когда до окраины оставалось всего пара домов, Митя подал голос:       — Как тебе здесь живётся?       Он слегка ссутулился и склонил голову набок. Алёнка прищурилась в его сторону, обдумывая ответ, и только сейчас отметила, что собеседник, вопреки обычному, не был промокшим до нитки.       — Меня всё устраивает, — буднично отозвалась она. — Спокойно, красиво, можно отдохнуть от городского шума. Люди неплохие, приятели появились.       — Кто, например? — спросил он ровным голосом, в котором не чувствовалось ни капли искреннего интереса.       Алёнке подобный Митин «энтузиазм» скорее не нравился: она называла это «литьём воды» ради заполнения пауз. По её мнению, лучше уж помолчать, если нет подходящих слов, чем изображать заинтересованность. И это казалось лицемерным, ведь Воскресенская и сама порой прибегала к подобному. Вот только тёмную сторону её души как раз и коробило то, что к таким же методам могли обращаться и другие. Может, было неправильно так себя вести, вот только Алёнка никогда не стремилась примкнуть к святым.       — Танька, например. Которая Завистьева, — произнесла она, внимательно следя за его реакцией. Однако имя знакомой не произвело на Митю никакого впечатления. — Точнее, мы знали друг друга в детстве, а сейчас возобновили общение. Не то чтобы друзья, просто общаемся…       Митя лениво кивнул, скорее из приличия, и убрал руки в карманы, задумчиво закусив щеку. Оставалось лишь посочувствовать Завистьевой, которая так отчаянно пыталась привлечь внимание этого равнодушного уголька своими кудрями.       — С парой девчонок, с Яром, — продолжала перечислять Алёнка, решив всё же застегнуть олимпийку.       Митя замедлил шаг. Он вынул руки из карманов, поправил футболку и тут же спрятал ладони обратно.       — Что-то не так? — спросила Воскресенская.       — Всё так, — как-то чересчур поспешно отозвался он. Митя окинул взглядом окрестности и вновь посмотрел на Алёнку. — Просто интересно, как тебе удалось со всеми найти общий язык. Они же такие разные.       Он с силой сжал челюсти, так что на скулах заиграли желваки. Городская гостья это заметила, но акцентировать внимание не стала.       — Я бы не сказала, что мы на одной волне, но порой пообщаться с ними приятно, — ответила она максимально отстранённо и осторожно, не понимая, куда клонит собеседник. — Да и как «общаться»… Я не особо болтлива, просто вставляю пару слов, чтобы поддержать диалог.       Отчасти Алёнка и правда не лукавила, вспоминая в этот момент деревенских девчонок.       — Но сейчас ты вполне разговорчива, — заметил он.       На это Алёнка лишь пожала плечами.       — Кстати, не знаешь, где Яр живёт? — вдруг спросила Воскресенская, решив воспользоваться случаем. Митя точно не походил на того, кто станет разносить сплетни из-за невинного вопроса. — И что он вообще за человек?       Уголёк непроизвольно дёрнул плечом и уставился себе под ноги. Он потянулся к шее и начал её растирать, а спустя мгновение принялся потирать ладони на весу, будто пытаясь согреться.       — А сама почему у него не спросишь? — отозвался он.       — Не будь таким вредным, — не сдержалась Алёнка.       Митя резко остановился, едва не топнув ногой. Удивлённая Воскресенская затормозила следом.       — Я не вредный, — сказал он после минутной паузы. Затем уголёк поддался к Алёнке и добавил чуть тише: — Просто не хочу себе проблем. И тебе советую быть менее любопытной.       После этого он, словно желая поскорее отмахнуться, неопределённо указал пальцем куда-то в сторону:       — Там он живёт.       И отвернулся, прибавив шагу. Алёнка растерянно мотнула головой, так и не поняв, куда именно он указал: то ли на ближайший дом, то ли в сторону леса или реки. Она поспешила догнать собеседника.       «Не ладят, что ли?» — промелькнуло у неё в голове. Решив, что не стоит донимать человека расспросами о том, кто ему неприятен, Алёнка закрыла тему.       Дальше они шли молча. Однако Алёнку это ни капли не смущало, и было заметно, что Митю тоже. Лишь изредка, пока они шагали по бетонке, Митя прерывал тишину, заговаривая о чём-то безобидном и житейском. То вспоминал, какими суровыми и снежными бывают здесь зимы и как порой задерживается осень, одаривая тёплым сентябрём в золотистой листве. То рассказывал, что ягоды в этих краях лучшие, а варенье из них — и подавно.       Митя охотно рассуждал о деревне и природе, но почти ничего не рассказывал о себе. Впрочем, для едва знакомых людей такая скрытность была вполне естественной. Присмотревшись к спутнику, Алёнка всё больше убеждалась, что он неплохой человек, просто общение не всегда давалось ему легко — в принципе, как и ей самой.       Алёна тоже решилась поделиться чем-то своим: рассказала о городской жизни и о том, как сильно та отличается от деревенской. К её удивлению, Митя слушал внимательно, хотя и редко вставлял свои реплики — в основном задавал уточняющие вопросы. Не обошлось и без странностей в разговоре, ведь её собеседник был из Заводья. Например, уголёк попросил её всегда носить с собой что-нибудь железное. На ехидный вопрос Воскресенской «Зачем мне это?» Митя невозмутимо ответил: «Для защиты». Но подобные деревенские суеверия уже настолько приелись Алёнке, что не вызывали гнева. Городская просто воспринимала их как ежедневный гороскоп по телевизору — разве что скептически выгибала бровь, внутренне хихикая.       Дойдя до определённого места, они повернули обратно. Где-то на полпути к дому Алёнка почувствовала, что окончательно успокоилась в присутствии Мити — всё же до этого её грызли небольшие червячки сомнений. Конечно, нельзя было исключать, что гулять с ним наедине — затея довольно сомнительная, и не только потому, что он малознакомый парень. Меньше всего ей хотелось нарваться на какую-нибудь ревнивую Таньку, которая могла их застукать и устроить Воскресенской весёлый вынос мозга. Однако вскоре Алёнка решила плюнуть на это. В конце концов, не она ли позволила себе совершать глупости хотя бы здесь, в Заводье?       Они замедлили шаг, только когда впереди замаячили первые деревенские дома. Алёнка отмахнулась от летящего в воздухе пуха и заправила выбившуюся прядь за ухо. Она уже собиралась повернуть к деревне, но остановилась, заметив, что Митя не идёт следом.       Он некоторое время смотрел на неё странным, задумчивым взглядом. Затем, набрав в грудь побольше воздуха, шумно выдохнул; между его бровей залегла едва заметная морщинка.       — Мы похожи, — вдруг произнёс он. Голос его звучал настолько тускло и бесцветно, будто сам факт этого сходства не приносил ему никакой радости.       — И чем же? — спросила Воскресенская, и уголок её губ слабо дёрнулся.       Он молчал, закусив нижнюю губу, а затем в несколько шагов приблизился к ней. Митя навис над Алёнкой, глядя на неё сверху вниз немигающим взором. Она смотрела на него в упор, боясь пошевелиться и наблюдая за странным смятением в его чёрных как смоль глазах.       — Твоя судьба тоже тебе не принадлежит, — сказал он почти шёпотом. — Ты кажешься мне хорошим человеком. Береги себя, Алёна, не любопытствуй и не снимай железо.       Она приоткрыла рот, но так и не нашлась что ответить. Митя, казалось, ждал какой-то реакции, чтобы продолжить, но, не дождавшись, лишь вздохнул. На мгновение его губы искривились в болезненной улыбке, и он бросил взгляд куда-то за спину Воскресенской. Она рефлекторно обернулась, но не заметила ничего необычного. Когда же Алёнка вновь посмотрела на Митю, тот уже уходил в сторону леса.

⋇⋆✦⋆⋇

      Встреча с Митей оставила у Алёнки странное послевкусие. С одной стороны, в начале прогулки ей было приятно пообщаться, и она даже узнала уголька чуть лучше. С другой — его последние слова заставили её всерьёз задуматься, но, так и не найдя в них ясного ответа, она решила отложить размышления до более подходящего случая.       Куда больше Алёнку занимало происходящее здесь и сейчас. И если бы её старая версия узнала, что именно её так увлекло, то наверняка расхохоталась бы в голос: ведь в данный момент Воскресенская вовсю участвовала в гаданиях. Впрочем, решающую роль здесь сыграл фактор вкусной еды, превративший это мероприятие в несерьёзные посиделки, больше напоминающие партию в настольные игры, — по крайней мере, именно так Алёнка это для себя оправдывала.       А началось всё с того, что ближе к вечеру к Алёнке пожаловала сама Завистьева. От чего Воскресенская поначалу неслабо струхнула, мысленно попеняв на сверхревнивое чутьё Таньки, но быстро выдохнула, поняв, что визит нанесён совсем по другому поводу. Важно уперев руки в боки, рыжуля под одобрительное хмыканье бабы Нюры утащила Алёнку к костру.       В этот раз ребята обосновались не у большого общего кострища, а возле тех самых столиков, где недавно девки возились с лентами. Парни притащили костровую чашу и развели огонь, а девчонки принесли кто что мог: хлеб, сосиски, овощи и шампуры. С таким сопровождением посиделки сразу стали куда аппетитнее. Компания подобралась небольшая, поэтому каждый мог без суеты поджарить себе перекус. Посему, едва придя, Воскресенская шустро соорудила бутерброд из ломтика чёрного хлеба с солью и кусочка сала с чесноком и с наслаждением его съела — горячим, с хрустящей корочкой!       А затем, само собой, принялись гадать — куда же без этого, когда многие девчата незамужние. Правила были несложными: каждая девушка бросала в огонь сухую щепку и про себя загадывала, каким будет жених и какова доля. Если щепка яростно вспыхивала и громко трещала, значит, муж достанется шумный, говорливый и с непростым нравом. Если горела ровно, без копоти и дыма — муженёк будет спокойным, а жизнь тихой и ладной. Дурной приметой считалось, если щепка быстро гасла: это сулило слёзы, несчастливый брак или вдовство. Если же вверх летели мелкие искры, это означало, что жених придёт издалека или сама девица далеко уйдёт в чужую сторону, покинув родной дом навсегда. Но страшнее всего было, если щепка вовсе не загоралась: значит, огонь не принял подношение, доля не пришла, и оставаться девушке вековухой.       Парни, посмеиваясь, наблюдали за процессом: кто-то подтрунивал над смущёнными девчонками, кто-то уплетал еду, а кто-то травил байки. Одна за другой девки подкидывали щепки в пламя. У кого-то щепка загоралась ровно, у кого-то вспыхивала мгновенно и яростно. Девчата заговорщицки переглядывались и гадали, кто из местных парней подходит под описание суженого. Сами же ребята, которым кто-то был по душе, следили за гаданием с особым интересом. Наконец очередь дошла до Таньки с Алёнкой.       Завистьева, крепко сжав в руке щепку, сосредоточенно смотрела на пламя и что-то нашёптывала. Алёнка сидела рядом и поглядывала по сторонам — то ли от внезапной скуки, то ли в надежде высмотреть кого-то конкретного. Вскоре она перевела взор на Таньку, которая под одобрительный гул подруг наконец бросила свою щепку в костёр.       Прошло мгновение, другое, но дерево лишь почернело и осталось лежать у края, так и не загоревшись. Танька оцепенела, глядя на щепку, а затем перевела взгляд на притихших девчат. Те растерянно переглянулись и забормотали в один голос: «Возможно, отсыревшая попалась».       Танька же вдруг встрепенулась, не зная, куда себя деть, бурно всплеснула руками и запричитала: «Горит же, горит! Вон, слабый огонёк виден. Муж у меня будет спокойный, тихий», — и нервно захихикала, ища поддержки в лицах окружающих. Те лишь неловко улыбались, не решаясь спорить, и слабо поддакивали. После Таньки атмосфера заметно ухудшилась: всё же не каждый день выпадает дурное предзнаменование. Поэтому, когда очередь дошла до Алёнки, все быстро переключились на неё, желая поскорее отвлечься.       Завистьева тут же впилась в городскую сосредоточенным взглядом, переводя взор с её рук на пламя. Воскресенская, поёжившись, медлить не стала и быстро подбросила свою щепку в костёр, решив поскорее покончить с этой затеей. Та моментально вспыхнула под воодушевлённый возглас девчонок — да так яростно, что снопы мелких искр взметнулись прямо к ночному небу.       — Муж у тебя будет страстный, говорливый и увезёт куда-нибудь далеко! Наверное, вместе в большой город уедете! — искренне воскликнула одна из девушек, расплывшись в улыбке.       — Или там суженого и встретишь, — добавила другая, воодушевлённая итогами гадания.       Танька же, не найдя слов, чтобы вклиниться в общий разговор, вдруг поднялась и побрела в сторону леса. Подруги попытались её остановить — всё-таки время позднее, и бродить у чащи, пусть и рядом с костром, небезопасно. Но Завистьева их уже не слушала: она часто моргала и усиленно тёрла глаза кулаками, уходя прочь. Вскоре она скрылась из виду, оставив компанию в неловком молчании, которое, впрочем, быстро сменилось привычными шутками и болтовнёй. Лишь Алёна время от времени оборачивалась, тревожно поглядывая на темнеющие кроны деревьев.       Когда прошло добрых тридцать минут, а то и больше, Воскресенская начала всерьёз волноваться. Какой бы ни была Завистьева в последнее время, она оставалась обычной девушкой, бродившей сейчас в кромешной тьме бог весть где — случиться могло что угодно. К тому же гадание, видимо, значило для неё слишком много, раз она приняла его так близко к сердцу. Расстраивало и то, что «подружки», которые на словах так пеклись о Таньке, теперь проявили полное равнодушие. На вопрос Алёнки, не стоит ли поискать Таню, они лишь кривили губы в усмешке, заверяя, что та сама найдётся.       Видно, настоящих друзей у Завистьевой здесь не водилось.       Под предлогом того, что ей нужно размять ноги, Алёнка решила отойти в лесок и заодно проверить Таню; впрочем, ребята не особо обратили внимание на её собственное отсутствие. На душе было неспокойно, хотя, казалось бы, Воскресенская вовсе не обязана была переживать за Завистьеву.       Наверное, слишком сильно врезалось в память лицо Завистьевой перед тем, как та скрылась в чаще. Оно было настолько печальным, что даже Алёнке, которую трудно было назвать добродушным одуванчиком, стало не по себе. Вот тебе и ледяная река, и тот самый исключительный случай, когда стоило вмешаться.       Правда, спустя некоторое время Алёнка всё же пожалела о своём выборе.       — Тань, ты здесь? — негромко позвала Алёна, перешагивая через высокий кустарник и про себя вздыхая о том, что сейчас могла бы сидеть с ребятами и весело проводить время. Но отступать, так и не найдя Таньку, было уже неправильно. Да и сама Завистьева наверняка бродила где-то неподалёку, не могла же она сквозь землю провалиться.       Достав из кармана телефон, Алёна хотела включить фонарик, но едва не выругалась, заметив, что заряд почти на исходе. Пришлось подсвечивать дорогу слабым мерцанием экрана. Отблески костра остались далеко позади, лишь бледными бликами касаясь её спины, поэтому пробираться приходилось почти наугад.       Где-то впереди раздался треск веток, и Алёна свернула в ту сторону, углубляясь в чащу. Вслед за треском послышался неразборчивый женский голос, похожий на всхлип. Алёна снова окликнула Завистьеву, но та так и не отозвалась.       Пара веток хлестнула Алёнку по щекам, и та поморщилась, продолжив пробираться вперёд. Вскоре голос стал отчётливее, и городская увереннее последовала на звук, уже заметно запыхавшись.       Какая-то часть разума подсказывала Алёнке, что следует повернуть обратно, вот только лес словно обступая её со всех сторон, исподволь заманивал вглубь чащи. Да и голос Таньки всё звал и звал, внезапно сорвавшись на мольбу о помощи, в которой Алёнка, вопреки внутреннему протесту, никак не могла отказать.       Ноздри лизнул едкий, до одури приторно-сладкий запах, от которого всё внутри сжалось в комок. Аромат напоминал смесь испорченных продуктов, сдобренных карамельным парфюмом. Хотелось задержать дыхание, чтобы не вдыхать это зловоние, но рот сам приоткрылся, делая жадный вдох, а за ним и другой.       Ветви деревьев, точно живые лапы, цеплялись за одежду и царапали кожу, утягивая всё глубже — до тех пор, пока Воскресенская не оказалась на залитой лунным светом тропе. Там, спиной к ней, стояла Танька.       Завистьева что-то тихо напевала себе под нос, расчёсывая гребнем поблёкшие рыжие волосы. Сама она казалась бледной, почти обескровленной и странно, болезненно исхудавшей.       Алёнка сделала несколько шагов навстречу, хотя в глубине души мечтала броситься прочь. Затем — ещё пару, но расстояние между ними не сократилось ни на дюйм. Не понимая зачем, Воскресенская пустилась бегом, но всё оставалось неизменным.       Голова нещадно гудела от пения Таньки, которое проникало под корку мозга, ввинчиваясь болтами и заставляя череп дребезжать. Картинка вокруг смазалась, заполнившись рябью чёрных мушек. По телу разлился жар раскалённого железа, впивающийся в виски и прошивающий болезненными нитями шею, сдавливая доступ к кислороду; ноги била адская дрожь, как при тяжелейшей лихорадке. Но, вопреки всему, Алёнка шла вперёд — и, казалось, будет идти до тех пор, пока не сотрёт стопы в кровь и не упадёт замертво.       На щеках Воскресенской выступили пунцовые пятна, руки мелко задрожали, а дыхание стало прерывистым. Ноги уже гудели, но продолжали двигаться против воли хозяйки. Сердце бешено колотилось, готовое разорвать грудную клетку, а в сознании билась лишь одна тревожная мысль: пусть кто-нибудь придёт и спасёт её от этого кошмара, остудив раскалённое железо ледяными потоками воды.       Алёнка сделала ещё несколько шагов на ватных ногах, оставаясь при этом на месте, а Танька всё так же стояла на тропе, напевая песню, больше уже похожую на погребальный плач. Однако пленительная круговерть вмиг рассыпалась, стоило чему-то ледяному коснуться плеч городской. А уже в следующее мгновение холодные руки крепкой хваткой дёрнули Алёну назад, рывком прижав к чужой часто вздымающейся груди.       И если бы не эти руки, крепко державшие Алёнку, она бы вмиг повалилась на землю.       — Всё ищешь приключений, Алёнушка, а мне тебя, строптивую, спасать… — прозвучал над самым ухом знакомый, сбивчивый, будто после долгого бега, голос. К своему изумлению и дикому счастью, Алёнка узнала в нём Яра.       Однако на его слова Воскресенская ничего не ответила, лишь хрипло хватая ртом воздух. Тело плавилось, с каждой секундой накаляясь всё сильнее, словно под лучами полуденного солнца. И нет, это не было похоже на сцены из Алёнкиных любимых романов, где героини краснели и теряли голову от мужских объятий. Её действительно лихорадило, и лихорадило настолько сильно, что соображать становилось почти невозможно — только ледяные руки Яра и помогали ей оставаться в сознании.       Воскресенская пару раз удивлённо моргнула, когда освещённая тропа перед глазами резко сменилась лесной чащей. Теперь Алёна стояла чёрт знает где, прижатая к Яру. А вокруг лишь мгла, настолько бескрайняя, что не удавалось разглядеть даже очертания деревьев, на которых Воскресенская тщетно пыталась сфокусировать взгляд. Или она с самого начала была здесь, плутая с ударившей в голову температурой?       — И чего тебя в лес потянуло, неугомонная? — вновь донёсся до неё его голос, пропитанный ноткой упрёка. — Не твоё это место, здесь ты чужая, вот и не рады тебе. Если бы не я, и вовсе в беду попала бы.       Однако на это вредная натура Воскресенской просто не могла закрыть глаза — как бы странно это ни звучало, учитывая, что налитые свинцом веки постепенно смыкались.       — Какую ещё… беду… — попыталась она прозвучать строго, непроизвольно склонив голову вбок.       Чужой выдох коснулся её часто пульсирующей жилки:       — Ты правда хочешь, чтобы я сказал?       Поняв, что вряд ли осилит сейчас нравоучительные речи Яра, Алёнка снова промолчала, позволив тяжёлым векам окончательно опуститься. Сразу после этого её ноги оторвались от земли, и Воскресенская оказалась в крепких руках Яра, который совершенно легко подхватил её, словно она ничего не весила, и зашагал куда-то уверенным шагом. Алёнка не успела даже отреагировать, лишь уткнулась носом в его ключицу, прижатая к чужой груди. Пальцы рефлекторно сжали ткань мужской рубахи, но тут же бессильно разжались. Голова продолжала гудеть, содрогаясь от адского колокольного звона, который, казалось, вот-вот расколет её пополам.       А ведь её впервые нёс кто-то на руках, хоть и при таких обстоятельствах. Мысль об этом была такой нелепой в её состоянии, да и сама сложившаяся ситуация тоже, что где-то глубоко внутри шевельнулось желание разрядить напряжение, как-то отшутиться, чтобы развеять обстановку. Однако вместо этого Воскресенская лишь начала вслух вредничать, окончательно размякнув, что делала всегда, когда теряла над собой контроль во время температуры:       — И не надо меня спасать… Мне вообще помощь… не нужна…       Яр бархатисто рассмеялся, умиляясь её ворчливости даже в таком состоянии.       — Как это не нужна? — ласково протянул он. — Ты же сама меня позвала.       Воскресенская лишь слабо нахмурилась, чувствуя, как исходящий от Яра холод постепенно вытягивает из неё раздирающий тело жар.       — Не звала… И отпусти уже меня, сама дойду… — слабо протестовала она, хотя головой понимала: отпусти он её сейчас, она не сможет сделать и шага.       И зачем только ей понадобилось это говорить? Хотелось взять и заклеить себе рот скотчем — стыдоба, да и только!       «Воскресенская, прекрати нести бред… Ты ещё губки надуй бантиком и тоненьким голосочком запищи, чтобы окончательно опозориться», — ругала она себя.       — Звала, — протянул он почти мурлыча. — Отпущу, но не сейчас, а только когда ты будешь дома. Да и не каждый день я красивых девушек на руках ношу, так что позволь мне немного побыть благородным молодцем.       Алёнка какое-то время молчала. Казалось, она наконец сдалась, пасуя перед болезненным жаром, затуманившим разум. Однако вскоре Воскресенская едва слышно спросила тоненьким голосом:       — А кого ты ещё на руках носил?       О Мара, да заклейте ей уже кто-нибудь рот!       — Не ревнуй, Алёнушка, тебе это ни к чему, — смеясь, сказал он, прижимая её к себе ещё крепче.       Алёнке оставалось лишь поджать губы — благо, не бантиком — и смиренно уступить ударившему в голову дурману, проваливаясь в манящие объятия сна. Внешние звуки становились всё тише: даже удивлённые возгласы ребят и визгливый голос Таньки донеслись до неё лишь рваными обрывками. Разум поглотила тягучая муть, а приятная прохлада бережных рук, словно речной поток, поумерила мучительное пламя раскалённого железа.

⋇⋆✦⋆⋇

      Сознание начало возвращаться к Алёнке, а мысли — обретать ясность, лишь когда она ощутила пробирающий до костей озноб. Заёрзав, городская попыталась обхватить себя руками и зарылась в одеяло по самый нос. Не сразу осознав, что больше не чувствует объятий Яра, она облизнула пересохшие губы и после нескольких безуспешных попыток всё же разомкнула веки. Алёнка какое-то время смотрела на едва различимые в темноте часы и лишь спустя пару минут поняла, что находится в своей комнате.       Она захотела приподняться на локтях, но тут же бессильно упала обратно в постель. Одежда насквозь промокла от пота, из-за чего озноб ощущался ещё острее, а в самой комнате было невыносимо душно.       — Да кто ж знал, что она к лешему забредёт… — прозвучал приглушённый голос Нюры.       Воскресенская повернула голову, всматриваясь в тонкую жёлтую полоску света, просачивавшуюся сквозь приоткрытую дверь — именно оттуда доносились звуки чужого разговора. Один голос принадлежал хозяйке, а другой, по-видимому, какому-то мужчине. Разобрать слова толком не удавалось: уши заложило, а мысли ворочались слабо из-за лихорадочного озноба и жара, охватившего всё тело.       Разговор резко стих, раздался скрип половицы, и Алёнка тут же зажмурилась, прикинувшись спящей. Дверь комнаты открылась шире — кто-то заглянул внутрь, проверяя, спит ли Воскресенская, — а затем закрылась плотнее, после чего голоса зазвучали совсем глухо.       Алёнка лишь спустя время решилась приоткрыть веки и прислушаться, напрягая слух в попытке разобрать, о чём болтает Нюра.       — А когда своё по праву заберёте? — донёсся до неё обрывок фразы хозяйки. — Уж столько времени прошло, всё готово, давно ждёт вас…       В ответ прозвучал неразборчивый мужской голос с резким, угрожающим тоном. Нюра громко ахнула и торопливо залепетала:       — Смилуйтесь, я ж баба глупая, конечно-конечно… Всё воде решать, не мне судить… Конечно, судьбинушка… Всему своё время…       Однако не в угоду разыгравшемуся любопытству Воскресенской, голоса начали стихать, а вскоре послышались удаляющиеся шаги и громкий хлопок входной двери. Впрочем, городская едва ли много потеряла, упустив детали этой болтовни, учитывая, что в ней фигурировали какие-то лешие. Тяжело вздохнув, Алёнка вновь закрыла глаза и прижала ладонь к горячему лбу — всё-таки болеть в тёплое время года было тем ещё удовольствием.       «Интересно, это Яр донёс меня до дома?» — подумала она, проваливаясь в зевоту, а уже мгновение спустя — и в глубокий болезненный сон.