Часть 16 «Домовой, мордобой да поцелуй шальной»

      Шалость удалась на славу. Уже на следующее утро вся деревня гудела о том, что пропавшая много лет назад девица, ставшая отмеченной, вернулась, — и, кажется, похожую байку Алёнка когда-то слышала от местных девчат. Что ж, пусть мелют языками — оно и к лучшему: больше шума, да и почва для пересудов складывалась как нельзя кстати.       Жаль только, что Танька была сама не своя. Хотелось после пакости обсудить с ней всё произошедшее, а она взяла и убежала сломя голову, оставив непонимающую Алёнку наедине с Яром. Может, и сама невольно испугалась вида Алёны?       Как бы то ни было, опасения городской оказались напрасны: когда Воскресенская наутро пришла к дому Завистьевой, у калитки её встретила весёлая, улыбающаяся как ни в чём не бывало Танька. А раз с ней всё было в порядке, то и спрашивать о вчерашнем странном побеге не имело смысла.       Алёна пришла к Таньке без особой причины — просто повидаться, — но, кажется, Рыжик была только рада такому неожиданному визиту и улыбалась от уха до уха.       — Чего застряла? Проходи давай! — весело подначивала она.       Танька смешно сдула с лица мешавшуюся рыжую кудряшку, взъерошив и без того непослушные лохмы, волной спадавшие на плечи. Она торопливо разгладила растянутую футболку, явно не подходившую ей по размеру, и отошла от калитки в сторону, пропустив Воскресенскую. Та, приподняв ногу, перешагнула через клочки крапивы, разросшиеся у самого порога.       Алёна чуть опустила подбородок, ступив по протоптанной тропинке и поспешно прикрыв за собой калитку, дабы не разбежались снующие повсюду куры. Перекосившаяся калитка со скрипом захлопнулась, но щеколда так и не попала в паз: ей помешал вьюн, оплетавший просевший и растрескавшийся забор, пробивавшийся сквозь щели между посеревшими досками и постепенно превративший его в живую зелёную стену.       К заборчику тесно жались пышные кусты шиповника, повсюду зеленела трава, а неподалёку виднелись узкие грядки, аккуратно обложенные по краям битым кирпичом. На них уже вились огуречные плети и поднимались пушистые шапки укропа.       — Ничего, что я без приглашения? — спросила Алёнка, нервно заламывая пальцы. — Просто хотела узнать, как ты.       Танька быстро почесала ухо, потом принялась растирать затылок, поглядывая по сторонам, будто не знала, что ещё сказать.       — Да чё ты, я только рада. Всё равно ж сейчас в основном торчу тута… Тогда пойдём в дом? — неуверенно спросила она, но, поймав ответную улыбку, тут же принялась оживлённо жестикулировать, указывая ладонью сначала на себя и Алёнку, а затем на крыльцо.       Воскресенская участливо кивнула пару раз, тщетно пытаясь вспомнить, каким был Танькин дом в детские годы.       Прошлись они совсем немного и остановились в паре шагов от веранды, когда перед ними выросла фигура Людмилы Егоровны. Уперев руки в бока, старуха чуть качнула головой и с прищуром принялась разглядывать Воскресенскую. Та тотчас отвела взгляд, делая вид, будто ничего не произошло. Впрочем, ничего толком и не случилось, если не считать, что последняя их встреча вышла не из приятных.       — Здравствуйте, — поздоровалась Алёна, переминаясь с ноги на ногу.       Бабка вдруг широко улыбнулась. И Алёна, грешным делом, подумала, что старуха тоже решила вести себя как ни в чём не бывало. Людмила Егоровна отступила в сторону, пропуская Таньку в дом, но едва Алёна попыталась пройти следом, как Людмила заговорила скрипучим, присвистывающим голосом:       — Мне вот интересно… может, ты такая же?       Танька, уже успевшая скинуть шлёпки, глубоко вздохнула и замерла на одной из ступенек, повернувшись полубоком. Воскресенская же встала как вкопанная прямо перед старухой, по привычке крутанув на пальце железное колечко.       — О чём вы? — с улыбкой спросила Алёнка, стараясь сохранить невозмутимый вид.       Хозяйка закатила глаза и едко бросила:       — Тоже, чай, мужиков приворожила, как твоя старая. Вот они к тебе и льнут. Яблоня от яблони, как водится…       Губы Таньки сжались в узкую нитку. Спустившись с крыльца, она босиком направилась к говорящим. Подойдя ближе, рыжик вытянула ладонь и резко взмахнула ею перед лицом бабки, обрывая её на полуслове.       — Боже, бабуль, отвяжись от Алёны! Мы помирились! — она нарочито громко выделила последнее слово и, взглянув на Воскресенскую, добавила: — Айда!       После этого Танька схватила городскую за запястье и потянула за собой.       Алёна пару раз растерянно обернулась, следуя за Завистьевой. Людмила Егоровна так и осталась стоять на месте, потирая глаза сжатыми кулаками.       Завести разговор Воскресенская решилась лишь тогда, когда они оказались в Танькиной комнате и уселись на жёсткую пружинную кровать, застеленную пёстрым пледом из тканевых леопардовых ленточек:       — Эм… о чём она говорила?       Танька тут же поджала ноги, усевшись по-турецки, и принялась раскачиваться на кровати. Алёнка же скромно свесила свои курьи ходули с кровати, разглядывая втюханные Танькой тряпичные тапки с леопардовым принтом.       — Да не бери в голову, — буднично отмахнулась рыжик и, потянувшись за большой пушистой резинкой — тоже, разумеется, леопардовой, — собрала волосы в небрежный пучок, открыв шею и плечо, сплошь усеянные веснушками, которые прежде почему-то прятала за распущенными кудрями и одеждой.       Танька сгребла с тумбы миску с леденцами и, побрякивая ею, предложила Алёнке. Получив в ответ молчаливый отказ, она пожала плечами и сама закинула в рот пару конфет — судя по фантикам, мятных.       — Ба любит верить во всякие байки, — продолжила Таня. От этих слов Алёна едва не прыснула в кулачок, но всё же деликатно сдержалась. — А сейчас просто взъелась на тебя. Думает, что ты можешь быть как-то причастна к тому, что со мной приключилось.       Поймав на себе непонимающий взгляд собеседницы, Танька нехотя пояснила:       — Ну, короче, платье то и всё такое.       Алёнка вскинула брови и почесала указательным пальцем висок.       — Не думала, что у меня настолько плохая репутация.       Воскресенская чуть откинулась назад, закинув ногу на ногу, и бегло окинула взглядом Танькину комнату. Та была единственным жилым помещением на втором этаже — всё остальное пространство до отказа было забито ненужным хламом семьи Завистьевых.       Внутреннее убранство комнатушки, как показалось Алёне, вполне соответствовало самой хозяйке — такое же пёстрое и яркое, прямо как рыжая макушка Завистьевой. На развешанных по стенам коврах повсюду красовались глянцевые плакаты из журналов. На кровати раскинулись вышитые подушки с вырвиглазным леопардовым принтом — кажется, ей и правда нравился леопардовый? В углу поблёскивали стеклянные бусины, нанизанные на нитки, на гвоздиках сушились пучки трав, повсюду валялись блестящие шмотки, косметика и лаки для волос. Среди всего этого добра переливались зеркала, украшенные гирляндами, и тянулся клубничный запах ароматических палочек. А мягких игрушек здесь было — страсть сколько! Особенно, барабанная дробь, — леопардов!       — Это у неё старые обиды полезли, вот и чудит в последнее время, а сейчас просто тебя крайней сделала, — вдруг подала голос рыжая, закусив щёку изнутри. — Она так-то у меня добрая…       Алёнка с запозданием оторвалась от разглядывания стоящего в углу старого сундука — с массивным амбарным замком, украшенным леопардовым бантиком, — и непонимающе зыркнула на Таньку.       — Расскажешь?       Танька издала многозначительное «пу-пу-пу» и поёрзала на месте.       — Да тут и рассказывать-то нечего. Точнее…       — Давай, не томи, — заговорщически шепнула Алёнка.       Таня не выдержала и воскликнула:       — Ай, ладно! Сама напросилась… Короче… Не знаю, в курсе ли ты, но моя бабуля в молодости… с твоим дедом шашни крутила. Мутили они типа, чуть не до свадьбы дело дошло. И не делай такое лицо, я сама в шоке была, когда услышала! Так, о чём я? А! Но потом он взял и посватался внезапно к твоей бабке. Сам не свой ходил до самой свадьбы, будто подменили мужика! А как твоя бабка родила — он быстро слёг и помер, хоть на здоровье вроде не жаловался… Вот моя и вбила себе в башку, что твоя его приворожила, а потом и вовсе избавилась. Мол, ведьма она… А твоя-то бабушка просто немного лечить умеет, раньше часто людей выхаживала. Ну ты и сама знаешь, какие в деревне слухи — дай только повод, и понеслось! А когда твой отец помер, так вообще трёп пошёл, будто это она его тоже… того. Он ведь тоже рановато на тот свет ушёл…       Танька изобразила ладонями нечто витиеватое, дав понять, что подобные сказки — перебор даже для её богатого воображения.       Алёнка тем временем сдержанно откашлялась, предпочтя сделать вид, будто не заметила в дальнем углу импровизированный алтарь с корявыми, нарисованными от руки портретами Мити.       — Я не знала, что мой дед был с… Людмилой Егоровной… — негромко произнесла городская.       А Алёна и правда ничего об этом не знала, поэтому в голову не приходило ни одной приличной мысли, чтобы всё это прокомментировать.       — Об этом мало кто знает. Да и не больно-то треплются: твою бабушку здешние бабки побаиваются, — задумчиво протянула рыжик, но тут же бойче добавила: — Короче, не забивай башку, людям лишь бы сказки придумывать… И чё ты ржёшь?!       — Да ничего, — прощебетала городская, закусив нижнюю губу при упоминании сказок, и поспешила сменить тему: — Просто как-то непривычно с тобой по душам разговаривать, но мне нравится.       В этом она не лукавила. Маломальское облегчение Воскресенская почувствовала ещё вчера, когда они с Танькой пошли пугать девчат, чувствуя, как между ними начала зарождаться крошечная приятельская связь. А сейчас и вовсе казалось, что в будущем они вполне могли бы стать подругами, — и это чисто по-человечески её радовало.       — Мне тоже, ну я это… рада, — буркнула вдруг Танька, начав накручивать на палец выбившуюся прядь волос. — С нашими девками так не потрепаться.       Алёна просияла и суетливо разгладила невидимые складки на коротком сарафанчике, затем поправила ситцевый платок на голове. Таня тоже закопошилась, нервно теребя край футболки. Воскресенская то поглядывала на неё, то скользила взглядом по комнате, словно пытаясь найти, за что зацепиться глазами, пока наконец не остановилась на лице рыжика.       — Тебе, кстати, идёт без макияжа. Я про веснушки, — сказала Алёна, вроде бы желая разрядить обстановку, но при этом говоря совершенно искренне.       Таня резко поправила пучок, глядя куда угодно, только не на собеседницу.       — А мне кажется, не очень.       — У нас в городе многие модницы специально себе их рисуют, — заговорила Воскресенская, приложив ладонь к сердцу. — Спреем на лицо распыляют, представляешь? Так что это сейчас суперстильно, а у тебя свои, настоящие.       Танька сложила руки на груди и наконец повернулась к Алёне:       — Да ты врёшь!       — Вообще ни капельки!       Девчата встретились взглядами и звонко расхохотались. Тем временем дверь тихонько приоткрылась, и в щёлке показалось любопытное лицо Людмилы Егоровны. Увидев смеющихся девок, она что-то пробормотала себе под нос, задумчиво покачивая головой и перекатывая между пальцами железный гвоздик. Затем, издав звук, похожий на недовольный вздох, так же незаметно прикрыла дверь и ушла прочь.       — Так ты, получается… — начала смеющимся голосом Танька, утерев выступившую слезинку, — дружишь с тем парнем… Яром?       Алёнка немного удивилась такому вопросу, но утвердительно хмыкнула и добавила:       — Ага. Кстати, о чём вы вчера говорили?       Она, конечно, не стала выяснять подробности Танькиного побега, но хотела убедиться, что Яр не наговорил той лишнего. Всё-таки ситуация и впрямь выходила странной: они планировали пакость, но стоило Алёне отвлечься, как вся инициатива перешла к Яру, а Танька деликатно умыла руки.       Рыжик задумалась, уставившись куда-то в сторону и чуть нахмурив брови.       — Э… Да не помню… Странный он какой-то, не от мира сего.       — Это уж точно, — согласилась Алёна.       Дальше уточнять она не стала, решив, что Завистьева просто не хотела говорить о произошедшем.       «Но надеюсь, всё и правда в порядке. А то, пока Яр провожал меня до дома, тоже ничего об этой ситуации не сказал», — подумала Алёна, невольно покручивая на пальце мамино колечко.       Заметив отблеск металла, Танька переключила всё внимание на украшение, чуть прищурившись.       — Оно у тебя железное, что ли? — подала голос рыжик.       — Это? — уточнила городская, повернув ладонь и показав кольцо, красовавшееся на пальце. — Да, мамино. Взяла себе на память.       — Это хорошо, что ты железо носишь, — удовлетворённо протянула Танька. — Оно нечистую силу отпугивает.       — Прямо всю-всю? — с улыбкой съехидничала Алёна.       Но Танька юмора явно не поняла и к вопросу отнеслась со всей серьёзностью:       — Ну, самую сильную не напугает, а вот всяких русалок — легко!       — Какое удобное колечко… — протянула Воскресенская, изо всех сил сдерживая хохот. — Может, оно ещё и от моей волшебной рассеянности поможет?       Танька посмотрела на Алёну как на сумасшедшую, которая чуть не свернулась в конвертик от сдерживаемых эмоций.       — Это уж вряд ли! А чё у тебя стряслось-то?       — М-м… В доме стали часто пропадать вещи, — с ленцой протянула Алёна, силясь не рассмеяться. — То одно исчезнет, потом появляется, а следом пропадает другое. Я уже начала думать, что либо со мной что-то не так, либо это моя бабушка проказничает, либо кое-кто другой…       Выслушав её, Завистьева ойкнула и хлопнула в ладоши:       — Так это ж домовой тебе пакостит! Не принимает тебя!       Алёна медленно закрыла глаза, затем открыла их и, сохранив на лице вежливую улыбку, чуть дрогнувшим голосом спросила:       — И что же мне делать?       Танька подалась чуть вперёд, будто опасаясь, что их могут подслушать, и для верности прикрыла ладонью рот.       — Задобри его, — серьёзно шепнула она. — Оставь на ночь блюдце с молоком на печи или в углу кухни, либо хлеб с солью. И скажи ему что-нибудь доброе, чтобы он, на всякий случай, не злился.       Алёна постаралась изобразить понимание, но не выдержала и звонко рассмеялась. Танька наигранно надулась и запустила в городскую плюшевым леопардом.

⋇⋆✦⋆⋇

      Вдоволь нахохотавшись над леопардовой душой по имени Танька, Алёна поплелась домой. Людмила Егоровна по дороге не встретилась, чему Алёнка была только рада: после рассказа Завистьевой поводов для неловкости явно прибавилось. Странно только, что Нюра об этом ни словом не обмолвилась.       «Наверное, больная тема», — подумала городская и выкинула это из головы.       С Танькой они договорились встретиться на следующий день, чтобы обсудить любимые книги. Поговорить им и правда было о чём — особенно о любовных романах, за чтением которых рыжик тоже с удовольствием коротала время. Вкусы у неё, правда, отдавали лёгкой чудаковатостью: эдакая смесь русской «Санта-Барбары» с щепоткой турецких сериалов. Но и это Алёнку вполне устраивало. Жаль только, что эту сторону Тани она открыла для себя совсем недавно. Странно было, что с остальными девчонками та так не раскрылась. Хотя, может, раскрывалась — и не потому ли её в итоге и не принимали? Так или иначе, теперь Завистьева казалась Алёне куда более яркой, леопардовой и интересной, чем прежде. Рыжик больше не воспринималась противной злодейкой — в глазах Алёны она стала обычной девчонкой, которая однажды оступилась под чужим давлением.       Чуть не выйдя на улицу в леопардовых тапочках, Алёна с грехом пополам махнула на прощание Таньке, стоявшей у порога дома, и поспешила к калитке, а оттуда — к выходу, лавируя между мельтешащими под ногами курами. Кажется, раньше здесь носились ещё и гуси — об этом подсказал с трудом выуженный из памяти обрывок детских воспоминаний, в котором кусачие демоны служили маленькой Алёне персональной шоковой терапией.       Смешинка было зародилась внутри Воскресенской, но тут же оказалась ею проглочена.       Закрыв за собой калитку, Алёна пару раз оглянулась на окна Завистьевой и со спокойной душой направилась к себе. Кто-то, шедший навстречу, перегородил ей путь. Не поднимая головы и уставившись в тропинку, Воскресенская мягко обошла прохожего, выходя на общую дорогу. Позади послышались шаги, но, к её досаде, они нагнали её. Воскресенская невольно напряглась, но тут же расслабилась, стоило только ей поднять подбородок и увидеть рядом Митю.       Зачесав по привычке влажные волосы назад, он подал голос:       — Привет…       Алёна чуть притормозила и спрятала руки за спину.       — Привет. Ты к Тане?       Митя озадаченно моргнул, оглянулся на дом, из которого она только что вышла, и снова посмотрел на неё — словно лишь сейчас осознал, у кого та гостила.       — Нет… — качнул он головой.       Алёна понимающе кивнула: сама на его месте удивилась бы не меньше. Городская спокойно отвернулась и пошла дальше. Митя пристроился рядом, по привычке помалкивая, но Алёну это ничуть не трогало.       Тем временем шумиха вокруг «бабайки» среди местных набирала обороты. Чего стоили одни только суетливые старухи, попадавшиеся им навстречу: все куда-то спешили, тревожились, смаковали подробности и переиначивали историю на свой лад. Проходя мимо группы тучных баб, Алёна услышала, как «бабайка» уже превратилась в невесту Водяного, явившуюся перед перепуганными девицами. А ещё через несколько домов легенда о невесте плавно перетекла во владычицу всех вод, выбирающую себе приспешниц в тридевятое царство.       Услышанное невольно всколыхнуло в Алёне очередную смешинку, переросшую в коварный смешок. Митя же, шагавший рядом, выглядел мрачнее тучи и то и дело настороженно озирался.       — Я понимаю, как тебе здесь непросто… Не стоит заставлять себя тут находиться, — вдруг донёсся до неё его полушёпот.       Алёна от неожиданности вздрогнула и резко повернулась, едва не уткнувшись носом в рубаху Мити, и, прочистив горло, отступила на полшага вправо.       — Извини? — сдержанно спросила она, и уголок её губ невольно полз вниз.       Уголёк почесал подбородок с таким понимающим видом, что у Алёнки внутри гаденько заскребло от непонятной гнильцы.       — Просто с тобой столько всего произошло в последнее время… Наверное, тебе непросто, — пояснил он, вновь делая шаг в её сторону.       Она пару раз оглянулась и снова отступила правее. Но Митя, словно нарочно, опять подался к ней, едва не сталкивая на обочину, прямиком в кусты.       — Спасибо, я в порядке, — попыталась отмахнуться от него Воскресенская.       На самом деле после ночного кипиша и не менее весёлых посиделок у Таньки ей совсем не хотелось всей этой загадочной мелодрамы от Мити. Ей-богу, только этого не хватало.       — Я понимаю, что ты чувствуешь, так что можешь не держать всё в себе, — совсем не уловив настроения, продолжил он.       «Что-то я в этом сильно сомневаюсь», — подумала Алёна. Да что за дни такие — не понос, так золотуха! Вечно кому-то надо к ней прицепиться. Только с Таней всё наладилось, как Митя пристал словно банный лист.       Поймав себя на том, что невольно перешла на быстрый шаг, Алёна замедлилась и посмотрела спутнику прямо в глаза. Она старалась говорить мягче, не желая его ранить:       — Послушай, я правда в порядке.       Воскресенская выдала дежурную улыбочку, которой частенько прежде одаривала коллег, приходивших к ней с самыми тупыми правками и предложениями.       — Всё отлично, мне здесь нравится, — добавила она уже тоном увереннее, засунув руки в кармашки сарафана.       Но Митя только пуще прежнего затараторил:       — Нет же, это место тебе не подходит! Алёна, я хочу тебе помочь. Очень-очень хочу.       Видела Мара, Алёна была готова вот-вот взвыть на всю округу — но вместо этого лишь вонзила ногти в ладони, стараясь не показывать, что слова собеседника её всё-таки задели.       Ногти впились ещё глубже, точно угодив в тонкие полоски старых шрамов — следов от детских ногтей, — и отозвались забытой, колющей болью. Та постепенно усиливалась, отрезвляя Алёнкин ум. Жар материнского железа мало-помалу окутывал хладное буйство реки, и уже вскоре слабое шипение неправильной Алёны стихло под натиском праведной.       — Не обижайся, но мне не нужна помощь, — как можно спокойнее произнесла она, про себя досадуя то ли на Митю, то ли на саму себя за то, что позволила давно забытой привычке взять верх над своим разумом.       Алёна до конца не понимала, откуда вообще взялась эта дурная манера. Просто в какой-то момент она прижилась, и ладони Воскресенской стали превращаться в кровавое месиво. Чаще всего привычка давала о себе знать во время разговоров с матерью, которая внушала дочери вещи, призванные, по мнению Ольги, помочь той стать достойнее и зажить счастливее. Сама Алёна смиренно принимала материнское железо, однако руки невольно сжимались в кулаки всякий раз, когда в сердце зарождался хоть малейший протест ледяной реки. Впрочем, так же неожиданно, как эта привычка появилась, она со временем и исчезла. А может, ушла за ненадобностью — просто потому, что буйств со стороны реки больше не было, и сердце окутала броня из раскалённого железа.       Городская остановилась у калитки и цепко уставилась на Митю, даже не заметив, как за разговором дошла до самого дома. Уголёк виновато замялся, и в её глазах поубавилось колючести.       — Спасибо за беспокойство, я ценю это, — сказала городская. — Если что-то случится, обязательно обращусь к тебе за помощью. Договорились?       Она одарила его уже более искренней улыбкой, и Мите ничего не оставалось, кроме как выдавить:       — Договорились.       Несколько мгновений они неотрывно смотрели друг другу в глаза, пока Алёна первой не разорвала зрительный контакт. Отвернувшись, она бросила что-то на прощание, быстро юркнула за калитку и поспешила к дому.       Митя ещё немного постоял у калитки, затем приподнялся на носках, пытаясь уловить мелькнувшую вдали чёрную макушку. Он уже было открыл рот и поднял ладонь, чтобы окликнуть её, но застыл, так и не вымолвив ни слова. Вместо этого он опустился на пятки, резко обернулся в сторону деревни и принялся всматриваться вдаль, по-видимому, кого-то высматривая. А затем, едва не позеленев от ужаса, ринулся в противоположную сторону — прямиком в лесную чащу.       Митя бежал так резво, что любой бегун позавидовал бы его выносливости. Но едва лесная чаща поглотила уголька, как внезапный порыв ветра обрушился ему в спину. Из груди Мити вырвался болезненный вскрик, и в тот же миг он кубарем покатился по земле, отброшенный на несколько метров. Глаза его расширились, зрачки сузились и заметались, а грудная клетка тяжело заходила ходуном. Он рывком вскочил на ноги и выпрямился, готовый снова броситься прочь, но нечто незримое вновь ударило его — на этот раз прямо в грудь. Отлетев, Митя с силой врезался в ствол дерева и повис в нескольких сантиметрах над землёй, прижатый к нему невидимой силой. Панически дёргая руками и ногами, уголёк барахтался, точно выброшенная на берег рыбёшка, и испуганно всматривался куда-то меж деревьев — в ту сторону, откуда ещё мгновение назад стремительно уносился прочь.       Спустя некоторое время послышались приближающиеся шаги, сопровождаемые чьим-то низким хохотом. Ещё мгновение спустя из чащи показался лениво бредущий Яр. Засунув руки в карманы брюк, он без интереса пинал попадавшиеся под ноги камешки.       — Я же ясно дал тебе понять, что не стоит даже заглядываться на то, что принадлежит мне, — меланхолично протянул он, даже не обернувшись на дёргающегося Митю. — Что за непослушное дитя.       Митя раскрыл рот, чтобы произнести хоть что-нибудь, но в тот же миг нечто с силой сдавило ему горло. Глаза его закатились, тело забилось в судорогах, а руки отчаянно вцепились в шею.       Яр же, подойдя к угольку совсем близко, остановился в нескольких шагах от него. Некоторое время он молча изучал обстановку вокруг, после чего едва заметно взмахнул рукой. Некая сила тут же отпустила Митю, и тот рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух.       Лишь после этого Яр перевёл на него взгляд и хмыкнул:       — Ты ведь можешь обходиться без воздуха. К чему вся эта игра в смертного? Аль уже позабыл, кто ты?       Митя взглянул на него исподлобья и приоткрыл рот, собираясь ответить, но Яр, не позволив ему даже пискнуть, с ходу ударил уголька ногой в бок. Тот с глухим звуком отлетел в сторону.       — Знаешь, чего я не пойму? — задумчиво произнёс Яр, присев на корточки рядом с распластавшимся на земле Митей, который судорожно пытался приподняться на локтях. — Раньше, когда ты вился вокруг неё, мне было как-то всё равно. А теперь я почему-то начал злиться — буквально закипаю от ярости, стоит тебе оказаться рядом с ней! Да и не только ты — меня раздражают все, кто находится возле неё. Как думаешь, что со мной? Я обычно не жадничаю до того, что моё, — потому что оно и так моё, чего уж. А тут что-то новое… Никогда прежде такого не испытывал… Точно! Можешь теперь говорить, разрешаю.       Серые глаза Яра налились фиолетовым светом. Он терпеливо ждал ответа, наблюдая, как из ушей, носа и рта Мити с булькающим звуком сочится вода. Наконец потеряв терпение, Яр схватил его за волосы и запрокинул ему голову.       Митя забился в мелкой дрожи и плюнул Яру прямо в лицо. Густая слюна скользнула по скуле говорящего. Тот равнодушно стёр её ладонью, пожал плечами, крепче сжал волосы Мити и несколько раз с силой впечатал его лицом в землю.       — Чего не отвечаешь? — с наигранной грустью спросил Яр. — Неужели сам не знаешь? Ты ведь когда-то был человеком, должен понимать, что к чему. И с кем мне тогда об этом поговорить? Совсем я вас, людишек, не понимаю… Сплошная головная боль. Единственная радость — когда вы дохнете. Ничего в вас хорошего… Ну, почти ни в ком… Она вот забавная, интересная, улыбается красиво и ни капельки меня не раздражает — в отличие от остальных! Может, я и сам рядом с ней немного очеловечился, поэтому и веду себя так? Ну, что скажешь? Похож я на человека? Или всё-таки слишком хорош для смертного?       Ответа не последовало. Яр, потеряв интерес, выпрямился и смахнул с себя невидимые пылинки. Отвернувшись, он направился по тропе к выходу из леса — в сторону дома Воскресенской, стоявшего на самой окраине. Митя, дрожа всем телом, всё же нашёл в себе силы приподнять голову. Лицо его было избито, но из ран текла не кровь, а кристально чистая водица. Кожа побледнела ещё сильней, губы посинели, а лопнувшие капилляры окрасили белки глаз в красный цвет.       Пальцы его сжались в кулаки, и он выдавил надрывным, молящим голосом:       — Отпустите её… Она ни в чём не виновата… Она же совсем… немного пожила…       Яр на ходу приостановился и цокнул языком. Не сказав Мите ни слова, он с тем же невозмутимым видом двинулся дальше, неразборчиво напевая что-то себе под нос. На его лице расплылась широкая улыбка, искусно отточенная за годы жизни среди людей.

⋇⋆✦⋆⋇

      Сегодня выдался банный день — а точнее, вечерок. Алёна такое время обожала: когда ещё представится случай пропариться до самых косточек и вдоволь намылить, как любила выражаться мама, морду лица, не высчитывая истерично каждый ковшик тёплой водицы?       Посему, едва представилась возможность, Воскресенская стремглав направилась в баню — а точнее, сразу в парилку, где с удовольствием, почти урча, подставляла спинку под хлёсткие удары берёзового веника       Нюры. Вслед за этим, разомлев до состояния розового поросёнка, она шла намыливаться, растирая распаренную кожу жёсткой мочалкой, смывая дневную грязюку и приговаривая: «С гуся вода, а с Алёны — худоба!» — точь-в-точь как в детстве говорила Ольга, намыливая непослушные дочкины лохмы.       «Маме бы понравилось здесь париться», — горько подумала тогда Алёнка. Воспоминания об Ольге волей-неволей всплывали в памяти: любая мелочь откупоривала целый флакон минувших дней и больно задевала сердце. Но Воскресенская быстро отмахнулась от этих дум и принялась растирать кожу с ещё большей силой, едва не царапая её.       «Всё пройдёт. Грязь смоется, и боль со временем утихнет», — твердила она себе. И когда последний ковшик обдал голову водой, тоска и правда отступила — дышать стало легче.       Закончив мытьё, вся раскрасневшаяся, Алёнка укуталась в махровый халат, соорудила на голове тюрбан из полотенца и зашаркала пингвиньей походкой к дому. Там Воскресенская от души отхлебнула тёплого молока с ложечкой мёда, немного почитала роман, поохала да поахала, переоделась в чистую пижаму и на этом отправилась спать.       Сон пришёл к Воскресенской быстро, без всяких тревожных грёз. Едва голова коснулась пуховой подушки, Алёнка тут же утонула в объятьях забытья, распластавшись на кровати в позе звезды. Нюра тоже заснула мгновенно — о чём красноречиво свидетельствовало похрапывание из соседней комнаты. С наступлением темноты весь дом погрузился в сладкую дрёму.       Ну, или почти — за исключением невиданного существа, копошившегося в комнате Воскресенской. Высокая тень, уходившая под самый потолок, ссутулившись, склонилась над комодом Алёнки и рылась в её вещах. Длинные чёрные лапы, местами покрытые торчащими клочьями меха, перебирали носки, один за другим отбрасывая их на пол. Наконец лапы замерли на паре ядовито-зелёных носков, и нечто издало звук, отдалённо напоминавший ехидный смешок.       Веки Алёны чуть дрогнули, лицо сморщилось, и Воскресенская, сонно пробормотав что-то себе под нос, повернулась на бок, к стенке. Существо замерло, обернувшись на неё, но, убедившись, что та продолжает спать, снова принялось рыться в вещах, постепенно превращая комнату в свинарник. Наконец лапы тени добрались до уголка, где покоилось колечко с маской. Нечто склонило голову то влево, то вправо, внимательно разглядывая находку, затем капризно смахнуло маску на пол, отвернулось и продолжило шарить среди вещей, перемещаясь из угла в угол.       Звук упавшей маски заставил Алёнку беспокойно повернуться на другой бок, но сон её был слишком крепок, и она так и не проснулась.       За окном тем временем мелькнула тень. В следующее мгновение к стеклу прижалась бледная ладонь. Створки под давлением приоткрылись, впуская в комнату холодный ночной воздух и незваного гостя, который ловко подтянулся и забрался внутрь.       Выпрямившись, оконный взломщик в лице Яра спокойно отряхнул одежду, расправил плечи и широко улыбнулся, оценив вид Воскресенской, которая, завернувшись в одеяло, напоминала гусеницу. Затем он медленно перевёл взгляд на существо, которое всё это время неотрывно следило за ним, сжимая в длинных лапах носки.       Павлин затих, существо — тоже. Несколько мгновений они молча разглядывали друг друга, явно не ожидая такой встречи. И если бы между ними сейчас могло пролететь перекати-поле, оно непременно пролетело бы под стрекотание сверчков.       Искра. Буря.       Алёнка замычала, заворочалась и резко распахнула глаза. Приподнявшись и пробурчав что-то себе под нос, Воскресенская сонно уставилась на двух гостей, буравивших друг друга взглядами. Те синхронно повернули головы и посмотрели на городскую так, будто это она посреди ночи ворвалась в их комнату.       Воскресенская резко мотнула головой — раз, другой, — пытаясь прийти в себя, но ночная галлюцинация в виде Яра и странной хтони с её носками какого-то чёрта не исчезала. Это что, всё реально?!       Первым опомнился Яр. Резко вытянув руку вперёд, он поспешно пробормотал:       — Ты спишь, Алёнушка, это всё сон…       Воскресенская уже открыла рот, чтобы обложить павлина праведным матом и ради приличия перепугаться до усрачки, но тут же осеклась, бездумно уставившись в его фиолетовые глаза, мерцающие в темноте неестественным светом.       Между тем существо издало странный звук и юркнуло меж брёвен, утащив с собой пару несчастных носков. Оторвав взгляд от остолбеневшей Алёны, Яр посмотрел на место, где только что находилось нечто, и вздохнул, взъерошив волосы:       — Проходной двор какой-то!       Закатив глаза, павлин спокойно подошёл и сел рядом с Воскресенской, которая всё ещё неотрывно смотрела на то место, где ещё мгновение назад стоял Яр.       Умилившись, он ласково погладил её по щеке.       — А я ведь хотел полюбоваться, как ты пускаешь слюни на подушку, — фыркнул он, слегка оттянув её щеку пальцами. — Но и так сойдёт! Тут, словом, уютненько. Может, мне вообще у тебя поселиться? Надоело вечно мотаться туда-сюда. Как тебе идея? Хочешь жить вместе? Молчи-и-ишь? Ну-с, молчание — знак согласия! Так что, Алёнушка-а…       — Я правда… сплю? — вдруг перебила его городская, всё ещё глядя в одну точку пустым взглядом.       Яр отнял ладонь от её лица, устроился поудобнее и выпрямился.       — Да, Алёнушка, — произнёс он ласковым, чуть хрипловатым голосом.       — Значит, я могу делать всё, что захочу?       — Разумеется.       Губы Алёны растянулись в слабой улыбке, и она тихо рассмеялась. Яр вопросительно изогнул бровь, ожидая действий Воскресенской. Та, пару раз моргнув, перевела затуманенный взгляд на Яра, и её улыбка стала ещё шире. Медленно вытянув руку, городская коснулась пальцами воротника наглеца. Тот даже не шелохнулся, лишь переводил взгляд с её руки на очаровательное личико.       — Тогда это прекрасно, — отозвалась она бесцветным голосом.       В следующий миг Алёна резко потянула удивлённого Яра за ворот рубахи и впилась в его губы, крепко прижавшись к нему в поцелуе.