Погружение в бездну

Уэнздей отправилась в Невермор, словно сбегая от собственной тени. Она пыталась сбежать не из каменного замка Аддамсов, а из того, что возвела в собственной душе после последней встречи с Тайлером. Ей нужно было не укрыться, а вернуть контроль, вновь обрести ту ледяную ясность, что позволяла ей дирижировать хаосом, а не растворяться в нём. Она отчаянно пыталась вспомнить, во имя чего всё это затеяла, — ибо её разум, её главное оружие, больше не повиновался, превратившись в поле боя между холодным расчётом и чувствами. Волна жалости, смешанная с чем-то более пагубным, что она пыталась скрыть в глубинах подсознания от самой себя, — с влечением, пронизанным восхищением, — душила её изнутри, не позволяя принять свою жуткую роль — роль хозяйки монстра. Сердце отказывалось видеть в нём чудовище, и потому Уэнздей решила заковать это сердце в лед, усмирить его стук, заглушить зов крови. Она схватила свой походный чемодан — движение её было поспешным, почти неестественным, выдавало внутреннюю дрожь, — и, едва не споткнувшись, взобралась в тёмный автомобиль семьи. Машина тронулась, поглотив её силуэт, и Уэнздей отправилась в Невермор, надеясь, что там, вдали от Тайлера среди туманов и готических башен, обретет потерянный покой. Дорога петляла сквозь мрачные леса, где кроны сгибались под дыханием ветра, словно склоняясь перед её бегством. Яркие краски лета уступали место первому дыханию осени — хрупкому, затаённому, как предчувствие конца. И всё же даже этот умиротворённый пейзаж, некогда милый сердцу Уэнздей, ныне раздражал её; спокойствие природы лишь подчёркивало бурю, клокотавшую внутри. Когда Уэнздей добралась до Невермора, её сердце наполнилось странным, почти безумным облегчением. Тьма, окутавшая город, будто сама приветствовала её возвращение, как мать, встречающая блудное дитя. Невермор стоял недвижим, величественный и зловещий, словно древний зверь, дремлющий под покрывалом сумерек. Ветер скользил по заострённым шпилям башен, шепча забытые молитвы тех, чьи имена давно стёрлись с каменных плит. Укутанная в чёрное пальто, Уэнздей вышла из машины, словно спешила укрыться под покровом ночи, где ничто не могло бы прочесть в её глазах тени сомнений. Её шаги глухо отозвались в пустоте, когда она направилась туда, куда звал долг и страх — в святая святых Невермора, библиотеку, где её уже ожидала Агнес. Библиотека встретила её холодом, густым, как время, и запахом старой, выцветшей бумаги, в которой будто хранились шёпоты умерших. Пламя камина дрожало и трепетало, словно и оно знало, что покой — не для неё. Уэнздей увидела ждущую ее Агнес и заметила в ее глазах следы тревоги: — Энид последний раз видели на севере Канады. —Ее голос слегка дрожал. — Там же появились сведения о пропаже людей и... — она запнулась, взгляд скользнул в сторону, — ...и о кровавой резне в одной из горных деревень. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и вязкое. Обе знали, что это значит и что теперь им предстоит готовиться к худшему. Уэнздей прищурилась. На мгновение в её глазах вспыхнула боль — человеческая, живая, почти неприличная для той, кто привыкла к холодной рассудочности. — Сколько у нас есть времени? — спросила она. Слова прорезали воздух, как клинок, и боль внутри неё смолкла, уступая место решимости. — Трудно сказать, — Агнес отвела взгляд. — Судя по резне… её стая близка к началу охоты. Возможно, у нас есть месяц, а может... — Его нет, — холодно прервала Уэнздей, её голос прозвучал, как удар железа о камень. — Что с Тайлером? Он подчинился тебе? — Агнес задала этот логически назревший вопрос почти шёпотом, но в тишине библиотеки слова прозвучали оглушительно громко. — В процессе, — ответила Уэнздей, коротко, отрывисто, будто хлестнула плетью. Она развернулась, и тяжёлый подол её пальто скользнул по полу, словно тень. Не дав подруге сказать больше ни слова, Уэнздей ушла, растворяясь в полумраке библиотеки. Оставшиеся дни она потратила на чтение книг об оборотнях и альфах, но не нашла ничего успокоительного. Единственным способом поймать Энид — было использовать Тайлера, чтобы выманить её и схватить; она прочла, что для поимки альф можно применять такой же сплав, как и для хайдов, и что дальше придётся держать её в клетке, причём прецедентов возвращения альф в человеческий вид, по крайней мере в прошлом, не было. ----- Когда Уэнздей вернулась в замок из Невермора, она была не просто раздражённой — она вернулась с ледяной яростью, кристаллизовавшейся в сердце. Ей был нужен инструмент. Готовое оружие. Искупление. А он, её личный Хайд, её монстр, упрямо не желал становиться послушным. Она винила в основном себя в том, что случилось с Энид, но и он был виноват в этом не меньше. Она вошла в свою спальню, открыла шкаф и, не раздумывая, вытащила чёрный кожаный костюм — её наряд, который она надевала по особым случаям: финал фехтовальщиков Невермора, испытание огнём у бабушки… Костюм облегал её как вторая кожа, подчёркивая каждый мускул и каждый изгиб тела. Для неё этот костюм был униформой предстоящей битвы, бронёй, в которой она собиралась сломить его волю. Когда дверь темницы отворилась с протяжным скрипом, Тайлер поднял голову — движение, больше похожее на рефлекс, чем на волю. Неделя одиночества без её ледяного присутствия была хуже любой пытки. Молчание, тьма и собственные мысли превратили его разум в раскалённую клетку. Он почти успел убедить себя, что она бросила его, что он стал ей безразличен, что её холодное любопытство иссякло. Этот страх сжигал его изнутри, словно яд, проникающий всё глубже. И тут появилась она, но не в привычном чёрном платье, сдержанном и траурно-элегантном, а в чёрном кожаном костюме, блестевшем при свете факелов. Чёрная кожа подчёркивала каждый изгиб её фигуры, делая Уэнздей воплощением искушения и власти. Сердце Тайлера забилось чаще — от страха, надежды и влечения, которому он больше не мог противиться. — О, Госпожа... — его голос сорвался, и он тут же попытался вернуть себе наглую маску, последнюю защиту, что у него осталась. — Выглядишь... эффектно. Неужели ради меня наряжалась? Уэнздей даже не взглянула на него. Её шаги гулко отдавались в каменных стенах, когда она подошла к столу, на котором в строгом порядке лежала коллекция её «инструментов убеждения». Пальцы скользнули по холодному металлу, остановившись на рукояти короткой, жестокой плети. — Ты ведь знаешь, что произошло с Энид, — произнесла она тихо, но каждое слово было, как удар ножа. Голос её был ровен и страшен — голос палача, привыкшего к приговору. — По твоей вине. Она повернулась к нему. В её тёмных глазах бушевала буря — не только ярость, но и боль, тщательно спрятанная под слоями самоконтроля. — Мне нужен Хайд, — произнесла Уэнздей, приближаясь медленно, с ледяным спокойствием охотницы. — Мне нужен его нюх, его скорость, его ярость. Она остановилась прямо перед ним, и в её взгляде не осталось ничего человеческого. — А ты... всё ещё играешь в непокорного щенка. Страх Тайлера достиг пика — леденящего, почти священного в своей мучительности. Она говорила не с ним — она говорила о нём, как о бездушном инструменте, как о механизме, что можно запустить ради чужого спасения. В её голосе не было ни тени личного — только холод расчёта. В тот миг он понял: в её глазах он не человек, а ключ к другой. Ревность, острая, как нож, и ядовитая, как кровь Хайда, впилась в его сознание когтями. Он не мог позволить ей использовать его ради другой. Ему нужно было вернуть её внимание — любой ценой. Даже ценой её гнева. Особенно ценой её гнева. — О, понимаю, — произнёс он нарочито спокойно, медленно скользнув взглядом по её телу, по чёрной коже, что ловила свет и отражала его, как лезвие. — Значит, всё дело в Энид. И какова же моя роль в этом спектакле? Он увидел, как напряглись её пальцы, сжимая рукоять плети до побелевших костяшек. Малейшее движение — и она сорвётся. Обесценивание её цели, кажется, действовало. — Замолчи, — прошипела она. Её голос был низким, опасным, словно рокот далёкого грома. — Почему? — Тайлер чуть склонил голову, усмешка исказила его губы. — Тебе не нравится, что я назвал это спектаклем? — Он сделал шаг вперёд, насколько позволяли цепи, их звон резанул воздух, будто насмешка над самим порядком. — Или, может, ты просто используешь Энид как предлог, чтобы заставить меня повиноваться? Или… — он понизил голос, и его слова прозвучали почти интимно, почти нежно, — ты не знаешь, как быть ко мне ближе, кроме как щеголять передо мной в коже? Он замолчал, и в ту же секунду осознал, что сказал слишком много, но останавливаться было уже поздно. — Ты же знаешь, — добавил он тихо, — что она стала тем, кем стала, из-за твоей тяги ко мне. Эти слова, которые он сказал шепотом, прозвучали для Уэнздей как гром. В тишине каменного зала они звенели в ее ушах ещё мгновение, словно не желая умирать. Тайлер почувствовал, как по его спине пробежал холодок — его человеческая часть поняла, что он перешёл черту. Но другая, тёмная часть его Хайда — ликовала. Он вывернул всё наизнанку, ловко, почти искусно, ведя свою жертву в расставленную им ловушку. Это было последней каплей. Всё, что она так долго сдерживала, обрушилось на неё единым вихрем — предательство, воспоминание о том дне, когда она пошла за ним и его новой, лжесемьёй, прямо в расставленную ими ловушку; крик Энид, обращённой в альфу ради её же спасения; его наглая, почти победная усмешка — и этот костюм, который вдруг перестал быть бронёй и стал унижением. Всё смешалось, переплелось, и холодная ярость, что годами таилась под поверхностью, прорвалась наружу. Она не помнила, как взмахнула рукой. Плеть свистнула, рассекла воздух и с хлёстким звуком обожгла его плечо. Тайлер вздрогнул. Боль прорезала кожу, но для Хайда это была не пытка — это было пробуждение. Желанная, электрическая боль пронзила всё его существо — и Тайлера, и зверя внутри него. Он добился своего. Она смотрела на него. В этот миг он стал её центром, осью, вокруг которой вращался её гнев, её стыд, её чувства. Именно в ненависти — она принадлежала ему. Именно этим ударом она подтверждала, то что Энид была жертвой ее тяги к нему. — Спектакль? Тяга к тебе? — её голос был сдавлен, как шипение раскалённого железа, брошенного в воду. Второй удар рассёк воздух, оставив на его груди алую полосу. Боль вспыхнула, как огонь под кожей. Из глубины, из вязких теней его существа, поднимался ликующий хайд. Эта боль, эта ярость, это безумие, рождённое из страсти и ненависти — это был его язык. Каждое движение плети звучало для него, как музыка. Музыка, в которой она наконец перестала лгать себе и стала такой, какой он всегда её видел — жестокой и ослепительной повелительницей и она была только его. — Ещё! — выкрикнул Тайлер, — Покажи же, насколько ты меня ненавидишь! Плеть вновь рассекла воздух — пронзительно, с тем металлическим звоном, от которого звенели стены. Её свист наполнил темницу, словно пение демонов, ликующее и безжалостное. Удар следовал за ударом, каждый был точен, выверен и беспощаден. Тайлер не уворачивался, распятый на собственных цепях, и принимал боль, как благословение. Его тело содрогалось, мышцы сводило, дыхание прерывалось. Кровь стекала по его коже, и каждый новый след был словно подпись Уэнздей — выведенный аккуратно не рукой, а самой ее яростью. В этих линиях горела её вина, звенела её боль, отражался холодный пульс гнева. Казалось, сама тьма наблюдает, как она пишет на его теле исповедь, где каждое слово —кровоточащая рана. Человеческая часть Тайлера, измождённая и истекающая кровью, чувствовала её ненависть и страдала от неё сильнее, чем от ударов. Презрение, которое она вкладывала в каждое движение, пронзало его глубже любой плети. В какой-то миг он понял: это уже не искупление, это ад, созданный ею, но поддерживаемый им самим. И всё же в этом аду его другая половина — Хайд — ликовала. Она пила её ярость, как вино, захлёбываясь собственной победой. Для него эта сцена была пиршеством — откровением силы, боли и страсти. Но странным образом — и человек, и чудовище внутри него — видели в этом кровавом танце особый, извращённый смысл. Каждый взмах плети, каждый вскрик и вдох сплетали их всё теснее, связывая узлом, который уже нельзя было развязать — ни словами, ни прощением, ни смертью. Наконец, силы оставили его. Колени подломились, и он рухнул на холодный каменный пол, упершись лбом в ледяную плиту. По спине струились тонкие ручейки крови, блестя в дрожащем свете факелов. Он стоял на коленях перед ней, и хотя человек в нём был повержен, Хайд праздновал победу. Победу тьмы, победу инстинкта, победу над ней самой. Внезапно, словно пламя, лишённое воздуха, ярость Уэнздей погасла, оставив после себя лишь гул опустошения. Усталость, тяжёлая, свинцовая, прокатилась по телу, а взгляд её упал на него — лежащего в луже собственной крови, едва дышащего, с прикушенными губами, с глазами, в которых ещё тлел тот самый зверь, что звал её во тьму. Затем — на плеть, всё ещё тёплую, окровавленную, с алыми следами её безумия. И её охватила волна такого острого, такого всепоглощающего стыда, что у неё перехватило дыхание. Она хотела подчинить его, но вместо этого позволила ему коснуться того, что в ней самом она боялась признать — слепой, животной жестокости. Она опустилась до его уровня. Ее пальцы разжались. Плеть с глухим звуком упала на каменный пол, оставив на нём тонкий алый след. Венсдей отступила на шаг. Потом на другой. Воздух стал слишком плотным, чтобы дышать. — Приберись здесь… — прошептала она, но слова её звучали не как приказ — а как признание поражения. Она развернулась и почти побежала прочь, прочь из этой тюрьмы, где стены дышали в унисон с её позором. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась пыль, и эхо долго катилось по коридорам, как стон живого замка, ставшего свидетелем ее падения. Он опустил голову, кровь капала с подбородка на каменный пол, смешиваясь с другими следами — еe пота и его слез. Лицо, искажённое болью, тенью безумия и стыда, дрожало. Но где-то в глубине, под этим хаосом, под слоем унижения и мучений, теплилась тёмная искра почти сладкого удовлетворения. Он заставил её чувствовать. Он, её Хайд, стал причиной её гнева, её слабости, её срыва. В этот миг он был не просто её инструментом. Он был тем, кто сумел пошатнуть саму Уэнздей Аддамс — и эта мысль была для него нектаром. Хайд внутри него затих, насытившись болью и кровью, отступил в тень, как зверь, довольный пиршеством. Теперь в темнице остался только человек — изломанный, избитый, обескровленный. Тело ныло, каждая рана стонала, но внутри тлела призрачная, безумная надежда: он знал что она вернётся. После того что между ними было – она уже не могла не вернутся, ее падение связало их крепче любого прощения. А в это время Уэнздей, в своих покоях, сидела в полумраке и смотрела на дрожащие руки. Капли крови на пальцах засыхали, превращаясь в бурые следы. В груди у неё стоял пустой, звенящий ужас — осознание, что битва за контроль над монстром обернулась поражением в битве за контроль над самой собой.