Глава 3. Коллапс

      Ичжоу открывает дверь бедром — руки заняты подносом, на нем пиала с густым и сладким чжоу, тарелка крылышек, чай. В комнате Юси темно, пахнет жасмином, и он ненавидит этот запах. Телефон Юси лежит в кармане рядом с ключом от ее комнаты. Я спрятал ее, думает Ичжоу, но дальше жить, прячась, нельзя. Нельзя, когда правда стоит в горле костью — пусть разорвет плоть, покажет наружу кровавый остов. Пусть люди знают: он любит мэймэй с детства, с того самого момента, когда стенку его бокса прорезал первый крик и ударил в грудь. Он слышал, как этот крик обрывали сотню раз; слышал, как после тишины возвращался первый вдох. Когда Чжан Су — та самая, что обрывала крик, — приютила их, Ичжоу поклялся себе, что сделает Юси счастливой. Для чего? Чтобы какой-нибудь однокурсник, охотник с красивыми манерами вроде Диэня, взял и унес его Сяо Си, словно вещь, у которой нет хозяина?       Нет. Ичжоу растил ее для себя.       Ичжоу приучал Юси к прикосновениям: пригладить волосы, поправить воротничок, подержать за руку, когда переходили дорогу. Он делал это слишком часто, слишком много, чтобы она скучала без рук, чтобы ее ладошка принимала тепло Ичжоу за норму. Он крал ее будущее, крал независимость, и она даже не подозревала об этом.       Ичжоу целовал Юси в губы, пока она была ребенком. Никто не видел, и некому было остановить. А если бы увидели, что с того? Это даже мило, правда, когда дети делают это? В детстве поцелуи сходили за невинность, но со временем они наполнялись тревожным смыслом. Юси смеялась, когда Ичжоу стучал по щеке, жалась ртом к коже, пока он поворачивал голову так, чтобы девичьи губы задели уголок мужских. Он притворялся, что это случайность, но сам жадно искал касания, требовал рта на коже, губ — у губ, требовал языка.       Прикосновения к коже, шепот «скучаю», ласковое «гэгэ», ревность — это его труд, его урожай, он взрастил это как цветок, чтобы вдыхать аромат одному. И теперь должен делить Юси с кем-то?       Нет.              Ни за что.       Тем более теперь, когда он знает, какая она сладкая.       Он хотел только напугать, чтобы не выспалась, чтобы не пошла утром на экзамен, но ладонь сама зажала рот, разум поплыл, и он вдруг понял, что может взять то, что берег много лет.       Это было очень больно — и хорошо одновременно, слишком хорошо, чтобы не потерпеть боль снова. — Эй, мэймэй, — голос выходит мягким, извиняющимся. — Ты должна поесть.       Ичжоу ставит поднос на столик, садится рядом, просит взглядом: «Смотри на меня», но Юси не поворачивает головы. Сидит на постели, подтянув колени к груди, и испуганно глядит в угол, всхлипывая, — будто там дыра в стене и из нее сочится тень. Ему страшно: плачет, потому что едва не умерла или потому что не умерла? У нее в волосах — сиреневые лепестки глициний, розовая заколка держит пряди. Ичжоу медленно протягивает руку, боится, что она отшатнется, убирает цветы, снимает заколку. Это он проделывал тысячу раз — коса, лента, бант, «повернись, мэймэй». Крашеный металл холодит подушечку пальца. — Это я подарил тебе ее, помнишь? — Выброси, — отрезает она.       «Выброси» звучит как оторви все, что пришивал ко мне стежком за стежком, вырви с мясом, очисти воздух от своего имени. — Зря ты так, — он щелкает заколкой и кладет на столик, подальше от подноса. — Я подарил ее, потому что люблю возиться с твоими волосами. Я научился плести косы. Я научился готовить крылышки. Я учился всему в отношении тебя. — Не говори так, — плачет Юси, — меня тошнит от тебя. Ты взял меня силой… Сестру… — бросает она с отвращением, — это мерзко!       Ичжоу большим и указательным пальцами сжимает ее щеки, заставляет взглянуть на себя. — Мерзко — это отдать тебя другому мужчине, — его грудь вздымается высоко, он смотрит на раскрытые губы, давит в себе желание искусать до крови. — Кровь гуще воды, и ты хочешь ее разбавить, привести в семью чужака. Вот что мерзко. — Он отпускает руки, слышит «да пошел ты», двигает поднос ближе: — Ешь, пока не остыло.       Дыхание все еще частое, все еще глубокое, запах кожи — цветы глициний, — так рядом, близко, щекочет ноздри, Ичжоу склоняется, ладонью ведет по кости ключицы, лицом утыкается в шею, губами жмется к яремной венке. Юси дергается, поднос срывается с края столика, Юси срывается с кровати, хватает упавший поднос обеими руками. Соус и чжоу — на полу и стенах. — НИКОГДА! — яростно рычит Юси, и лицо красное из-за слез. — НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ КО МНЕ!       Ичжоу поднимается и по инерции тянет руку. — Стой, — она вздрагивает всем телом. — Еще шаг, и я разобью тебе голову. Слышишь? Вон из моей комнаты.       Он поднимает ладони в жесте «Сдаюсь», «Никогда» проникает под кожу иглой. Все это время Ичжоу задавался вопросом: он столько раз грел это сердце ладонями, почему же оно отвергает его тепло?       Ответ горит в ее глазах.       Потому что это тепло — его.       Потому что он подбирался как змей, он пытался вползти под кожу, пустить яд по венам, чтобы однажды она открыла глаза и приняла отраву за кровь. Но Юси всегда росла здоровой. Она не смогла подхватить от него любовь через детские поцелуи. Для нее кровь не значит цепи, для нее кровь — это родство, и в ее глазах нет ничего, кроме отвращения и страха. Не потому, что он сорвался тогда, не потому, взял насильно тело, даже если бы не совершил ошибки, если бы не сорвался, если бы не взял силой — она никогда бы не подпустила ближе. Он сжимает зубы так, что ломит виски. Ичжоу столько лет растил ее под себя, укреплял эту нить между ними, а она обрубила взглядом, простым «Вон». Для него это любовь, для нее — мерзость. Она поставила точку там, где он собирался писать жизнь. — Путь назад закрыт, мэймэй, — говорит Ичжоу ровно, он без усилия держит голос спокойным. — Его нет. Моя постель или могила. Выбирай. — Пошел к черту, — она произносит угрожающе и заносит поднос для удара. — Вон. Вон, сказалa.       Ичжоу отступает на шаг, боком движется к двери, рука опускается на ручку. Он выходит в коридор, хлопает себя по карманам — ничего не выронил? Кажется, все на месте.       И он запирает комнату.

***

      Ичжоу сидит на кухне, согнувшись над столом. Яблочная газировка в бутылке давно нагрелась от ладоней, пузырьки полопались. Он тянет ее медленно, маленькими глотками. Липкая сладость садится на язык, но не убирает горечь слов. Мерзко. Никогда. Они звучат где-то внутри него, ломают кости, разбирают мышцы на волокна, вяжут жилы в узлы. Ичжоу видел, как Юси расцветала, мечтал притронуться к этому цветку, не повредив лепестков, накрыть сверху стеклянной колбой, чтобы жаться к стеклу губами, жарким ртом, он хотел, чтобы она цвела для него одного, но он смял ботинком под самый стебль.       Что остается ему теперь? Он не знает, что делать. Он почти уверен, что и она не знает, что делать, — оба просто ждут, когда все разрешится. Но быть взрослым — значит, принимать решения, и она должна выбрать. Ичжоу вспоминает, с какой радостью Юси-мэй жалась к его щеке, когда он требовал, и что-то дрожит в груди. Мог бы он довольствоваться этими объедками, когда бы у Сяо Си появился муж, который бы пировал ею еженощно? Нет, думает Ичжоу и сжимает челюсть, у Сяо Си никогда не будет мужа, кроме него самого.       Выбора у Юси нет, успокаивается он. Сначала силой, затем — любовью, он вытравит в ней эти гадкие слова, вытравит «мерзость», вытравит «никогда», он выпросит поцелуи, возьмет язык силой, сначала тело, затем — и душа, и сердце.       Смарт-часы вибрируют на запястье, Ичжоу поднимает руку к глазам. «Юси, не переживай. Я приеду». Это Диэнь. Еще одно сообщение. И еще. Они переписываются прямо сейчас. Ичжоу смотрит на буквы, пока они не расплываются в пятна. Затем резко встает, шарит по карманам, достает смартфон — черт, это телефон Юси. Свой он, очевидно, выронил у нее, и теперь она пишет, звонит, зовет Диэня.       Шаги по коридору быстрые и тяжелые, Ичжоу отпирает дверь в одно движение, толкает, врывается внутрь. Юси сидит на кровати, в руках телефон, экран светит в лицо. Она держит его крепко, пальцы трясутся, но она продолжает печатать. Он бросается к ней, вырывает смартфон, она вскрикивает, дергается, пинается, но Ичжоу сильнее. — Нет, — говорит он, глядя ей прямо в глаза, голос хриплый, низкий. — Ноги его здесь не будет. Никогда. Ты не поставишь между нами чужого.       Он хотел бы объяснить ей, сказать, что они связаны, что между не хватит места для посторонних, что он любит ее, и любовь — значит обладать, но он никогда не обладал Юси, это она обладала им. Юси отталкивает его обеими руками, глаза горят слезами и яростью. — Отдай! — кричит она. — Отдай телефон, слышишь?! — Нет, — повторяет он, и в грозовой туче фиолетовых глаз мелькает молния. — Нужно было звонить в полицию сразу, Сяо Си, а не жалеть меня.       Потому что теперь мне ясно: ты выбрала могилу.

***

      Громкоговоритель бубнит расписание поездов, на табло прыгают цифры, над платформой мелькают зонты. Диэнь выходит в общий поток — форма сидит с иголочки, на плече маленький рюкзак. Он ищет глазами кого-то — должно быть, Юси. Видимо, он не понял сути торопливых сообщений. Ичжоу самому сложно поверить в то, что он сошел с ума. Может быть, потому что он всегда был сумасшедшим? С самого детства, как впервые увидел смерть Юси. Может быть, когда увидел ее смерть во второй раз. В третий. В пятый. В сто десятый. Может быть, когда впервые увидел, что она умеет улыбаться. Может быть, когда увидел ее улыбку в сто десятый раз. Может быть, когда решил, что больше никто не заслуживает этой улыбки, кроме него, потому что никто не видел ее смерти столько раз. Это его награда, а не их.       Ичжоу подходит к Диэню, кивает коротко: «Пойдем, нужно поговорить», идет первым, не оглядываясь, уводит от камер, света, взглядов, через узкий проход «Только для персонала», в боковой переулок, где шум вокзала глохнет в сырых кирпичах зданий. — Ичжоу-гэ… — Диэнь спотыкается на «гэ», переводит дыхание, упирается лопатками в стену. — Послушай, отпусти Юси. Она писала, ей нужна помощь. Прошу тебя как друг. Не надо все усложнять, пока не поздно. Ты… — Ты хочешь встать между нами, Диэнь, — перебивает Ичжоу тихо, наклоняется почти к самому лицу. — Однажды между мной и Юси уже пытался встать мальчик. Его звали Ли Шэнь. Его эвол вырвался из-под контроля, и он ранил Юси.       Диэнь откидывает голову назад, плечо скользит по влажной стене. Косит глаза вбок: там, в нескольких сотнях шагах — выход из темного переулка, там прошла пара с чемоданом, мельком взглянули на Ичжоу и Диэня. Люди рядом, но у Диэня трясутся пальцы, он прижимает руку к животу, стараясь спрятать дрожь в кулаке. Почему-то он вспомнил ужин и блеск ножей, и по позвоночнику побежали капли холодного пота. — Зачем ты говоришь об этом? — голос садится. — Это в прошлом. Ты не обязан… — Потому что ты хочешь встать между мной и Юси, совсем как Ли Шэн, — говорит Ичжоу. — Знаешь, что я сделал тогда? Я так разозлился, что создал черную дыру. — Ичжоу, — Диэнь качает головой, голос срывается, — одумайся, не продолжай. Не говори мне этого. — Я убил Ли Шэня, — так же спокойно продолжает Ичжоу. — Инцидент замяли. Я был ребенком, и… Черная дыра, представляешь? В это сложно поверить.       Сверху щелкает кондиционер, капля падает в стоячую воду в желобке, полным грязи и листьев. С вокзала доносится «Поезд номер…», объявление тонет в напряжении между ними, как шаг в болоте. Диэнь дышит часто, он пытается держать взгляд на Ичжоу, но глаза соскальзывают к рукам. Он произносит почти шепотом. — Зачем ты мне рассказываешь это? — Потому что тогда я использовал эвол, — отвечает Ичжоу так же шепотом. — Эвол специфичен. По нему слишком просто понять, что случилось. Но нож, — Ичжоу достает складной клинок, щелчок звучит глухо, — нож — это просто нож. Это просто пьяная драка. Обычное ограбление. — Не надо, — выдыхает Диэнь. — Пожалуйста, я не враг, я приехал помочь, давай вернемся, поговорим с Юси, с бабушкой Чжан, с…       Ичжоу не слушает. Он делает полшага, еще полшага. Диэнь прижимается спиной к кирпичу, ресницы дрожат, ладонь поднимается в пустом жесте «Подожди», и Ичжоу нападает быстро и коротко — несколько ударов в грудь, и Диэнь всхлипывает, пытается вдохнуть глубже и не может, колени подкашиваются, он сползает по стене, оставляя полосу на кирпичах. Ичжоу ловит друга под локти, смаргивает слезу. — Гэ… — губы Диэня белеют. — Ичжоу-гэ…       Он пытается добавить что-то еще, что-то важное, но слово рвется на первом слоге. Глаза ищут людей у входа в переулок и не находят. Ичжоу держит Диэня, пока дыхание не стихает. К мути водостока тянется красная тонкая нить, их на секунду накрывает тень курьера, колесо самоката поскрипывает, и тьма исчезает. Никто ничего не видел. Ичжоу опускает друга, поднимает взгляд, где между домами виднеется полоска серого неба. Он забирает телефон Диэня — стирает сообщения, подбрасывает смартфон в поезд и растворяется в потоке людей.

***

      Вода, огибающая лезвие, тянет за собой бордовую пленку и окрашивается в розовый, мутнеет, как бутылочное стекло. Губка поскрипывает о нож в руках Ичжоу, он трет тщательно, будто это сможет отменить то, что уже сделано. На запястье от усердия дрожит тонкая синяя жилка; кожаный ремешок часов темнеет от влаги, и Ичжоу сдвигает часы к локтю. В раковине закручиваются красные спирали и тянутся лентами в слив.       Он мечтал о простом — золотой свет через белые занавески, чай (и никакого, блять, жасмина), теплые ужины, ранние подъемы, «Сяо Си, вставай» и нега в постели. Он мечтал об улыбках, но получил слезы.       Ичжоу вытирает нож о полотенце, оставляет его на сушилке и идет в комнату.       Юси подскакивает с постели — босые ступни быстро находят опору, она заносит щит, и это почти смешно. Ичжоу закрывает дверь. — Бежим со мной сейчас, — говорит он и старается рассмотреть: понимает ли Юси, что это последний шанс? — Это мое особое задание… Нас никто не найдет, никогда. Я буду обнимать тебя каждую ночь, и утром никто не взглянет косо. Мы будем счастливы, Сяо Си. Только ты и я. Не отталкивай меня, мэймэй.       Соглашайся, мэймэй, мысленно молит он. Скажи «да». Я стольким жертвовал, чтобы быть с тобой, столько натворил дел, я растворил себя в тебе, как соль растворена в море; во всем, что я делал, была только ты. Я мечтал о маленьком — слышать, как ты зовешь меня, как обнимаешь шею, как целуешь щеку. Я смотрел сквозь стекло, разделяющее нас, и, когда ты звала, мечтал оказаться рядом, но они отнимали тебя у меня, и я мечтал отнять у них жизнь. Скажи «да», Сяо Си. Только это мне нужно, и я перепишу реальность, сотру всех, кто коснется тебя взглядом. Только дай мне шанс… Услышь меня. Не отнимай то, ради чего я превратился в чудовище. Ведь чудовище, Сяо Си, думаешь, я не понимаю сам? Я сошел с ума. Он опирается спиной на дверь, чтобы не рухнуть к ее ногам, держит рыдания в глотке, и они упираются острыми краями в трахею, раскраивая горло изнутри. — Никогда, — отвечает она, ноздри раздуваются от гнева, грудь поднимается высоко и часто, глаза распахнуты. — Ты хоть понимаешь, что сделал со мной? Я не стану жить с братом. Я не стану жить с тем, кто сломал мне жизнь.       В комнате тихо. — Тогда умри, — произносит он спокойно и выпрямляется.       Ичжоу делает шаг в пустоту, и в комнате поднимается ветер, как перед грозой. Там, где он останавливается, меняется само время: стрелка настенных часов застревает, вязнет в пространстве, свет лампы огибает плечо, как вода огибает камень. Чай в пиале на столике каплями бежит вверх по стеклу, тянется к Ичжоу, тень Юси вытягивается в нитку и ложится поперек комнаты, и она растерянно опускает поднос и пятится — но сила тащит ее вперед. Кости в предплечьях ноют, их тянет изнутри в стороны, рубашка липнет к влажной от пота спине. Воздух уплотняется до ощутимой тяжести, тупая боль наполняет виски и разум, гравитация проходит через мышцы током. — Пойдем, — говорит Ичжоу и протягивает ладонь. — Я пришел в этот мир с тобой, и я уйду с тобой.       Он близко. На его лице нет восторга и нет ярости, он выглядит равнодушным. Пол под ним прогибается дугой, от двери откалываются пылинки краски и стрелами летят к его ладони, пыль нагревается и искрится — и свет хвостом кометы тянется за Ичжоу, потому что черная дыра за ним поглощает свет.       Горизонт событий — еще зародыш, карман в тканях пространства, — искажает предметы за ним. Поле притяжения растет зверски быстро: Юси чувствует, как удлиняются мышцы, как длиннее становятся пальцы, она в панике делает шаг назад — и ее эвол начинает действовать. Резонанс похож на совпадение схем, два поля начинают сходиться в пазы, и в комнате темнеет, белое становится выцветшим, синее — серым.       Как только совпадение становится точным, как только случается резонанс эволов, система выходит из устойчивости.       Раздается очень тонкий и скорый треск, как ломают очень сухую палочку, потом — удар, он без звука, это давление извне и внутри, одна половина комнаты тянется к точке, другая — тянется из нее. Их тянет. Ичжоу ощущает в пальцах, как меняется на ощупь воздух, как под кожей сдвигаются кости. Юси — чистый, чужой ему эвол, — бьет в центр поля, и поле начинает мять само себя. Черная дыра, не успев стать взрослой, срывается; горизонт распухает и схлопывается. Происходит вспышка. В коридоре срабатывает датчик дыма, и сирена выдает хриплый вздох. Стекло в окне расползается сеткой трещин, как лед на озере, и, вдруг, дом будто вздохнул, осел, и стекла вместе с рамами вылетают во двор. Пол под ногами становится жидким, горячим, стены падают, воздух обретает вкус — металлический, как кровь, и сладковатый, как перегретая проводка. Следом за вспышкой дом накрывает волной взрыва.

***

      Здравствуй, дневник!       Мне понадобилось много времени — все время со дня смерти Ичжоу, — чтобы снова начать писать. В том взрыве погиб не только он — погибло все живое, что он взращивал во мне. Осталась я. И я рада стать свободной. Будто черная дыра, что тянула силы, вдруг сжалась и исчезла. Радость постепенно возвращается в мою жизнь.       Я часто думаю об Ичжоу — и сейчас в мыслях нет обиды или ярости. Я не ищу ему оправданий, но мне хватает смелости признать факт: его любовь стала оружием, он нанес мне раны, и теперь эти шрамы ноют на погоду. Когда пахнет глицинией, я машинально оглядываюсь: не он ли? И сама себя успокаиваю: «Его больше нет».       Сегодня мне впервые не снился взрыв. Я обожжена им внутри больше, чем снаружи.       Недавно мы гуляли с Ван Мэй по рынку, совсем как в школьные годы. Был ясный день с ласковым ветром. Рынок гудел, как всегда: ножи стучали по разделочным доскам, ребята катили на тележках ящики с зеленью, от прилавков с рыбой тянуло холодом. Жареные лепешки, чай в термосах, мокрый картон из-под овощей, ладан, которым несет из-за ворот храма, — теперь, наверное, я бы написала на дощечке «свобода».       Я купила танхулу, и, пока ела, липкий сироп тянулся от ягод к губам. Ван Мэй смеялась, что я выгляжу как маленькая, и я даже не обиделась. Хотя воды взросления едва не выбросили меня в открытый океан, я все же стала охотницей. Завтра начинается мое новое задание — узнать как можно больше о новом полковнике Флота Дальнего космоса, о котором ходит столько слухов. Мне придется притворяться взрослой, придется принимать решения и рисковать. Но где-то глубоко внутри я остаюсь маленькой Юси-мэй. Все верно, Сяо Си, ты моя маленькая Юси-мэй, и я вернулся, как и обещал, чтобы забрать с процентами свой должок.