7

Зыбкая реальность будничного вечера. Неприметная машина стояла в тени деревьев на небольшой парковке перед мужским общежитием. Вечер давно опустился на город и в окнах все больше загорался тусклый свет. Кан Юри сидела в холодной машине уже пару часов. На соседнем сиденье валялись фантики от карамели, в воздухе пахло фруктово-химической сладостью электронной сигареты, тело же онемело от неподвижности. Устало зевнув, она посмотрела на время, затем на окно на третьем этаже. Свет всё ещё горел. По словам Мун Бэка, парень, живущий там, был уже на грани нервного срыва. Он должен был быть первым, кто сорвется и воспользуется любезно доставленным подарком. Поэтому Юри хотела оказаться на месте самой первой, урвать пару неповторимых фото. Камера с мощным объективом лежала на ее коленях — за последние несколько месяцев она разжилась личной машиной и хорошей техникой. Если исключить некоторую ненормальность всего происходящего, то жизнь вошла в медленный ритм и спокойным потоком текла сквозь пальцы. Иногда даже удавалось забыть о неминуемости финала, который с каждым днём ощущался всё отчётливее. Кан Юри потерла плечо. Рана давно затянулась, но боль время от времени все еще отдавала где-то под шрамом. Тот вечер она помнит плохо. В памяти остались лишь отрывки воспоминаний: запах крови, тепло его ладоней, когда он держал ее за руку, сладковатый запах в маске на лице и туман в голове. Она упала в забытие, где не было боли, но все еще сумрачно слышала голоса. Точнее голос. Где-то на периферии сознания с ней говорил Мун Бэк. Отрывки фраз доносились до ее разума, разбиваясь в мелкую щепку, но одну она услышала очень отчетливо: — Не умирай… ты единственное солнце в моем мире. Когда она очнулась, дневной свет ослепил покрасневшие глаза и ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где она. Вместе с пониманием, что это их комната, пришла и боль. Она накатила резкой волной, парализуя и выбивая из гортани сдавленный стон сквозь сжатые зубы. На мгновение показалось, что от боли пульсирует каждая клеточка её тела. Мун Бэк заснул, держа ее за руку, уронив голову на край кровати. Последние ночи он почти не спал, но и сейчас сон был поверхностным. Он барахтался на грани реальности, когда услышал, что ей больно. Юри помнила, как он сонно пробормотал: — Потерпи немного. Его рука исчезла, а затем что-то щелкнуло рядом. Она с усилием повернула голову в бок и увидела, как бесцветная жидкость медленно стекает в раствор капельницы. — Это фентанил, — он осторожно промокнул прохладной марлей выступивший на лбу пот. — Подействует быстро и ты сможешь еще поспать. Через пару дней уже не будет так болеть. Через несколько минут, что тянулись вечностью, Юри ощутила тепло, плавно разливающееся по всему телу. Реальность стала зыбкой, словно она смотрела на нее через матовое стекло, и разум, кричавший от боли, постепенно затих, уступая место усталости. Следом навалилась сонливость. Юри подчинилась ей и безвольно закрыла глаза. Перед тем, как вновь провалиться в пустоту, она почувствовала легкое касание — Мун Бэк успокаивающе поглаживал тыльную сторону ладони. Из воспоминаний полугодовалой давности её вырвала автоматная очередь, разорвавшая тишину вечера. Юри вздрогнула и подняла взгляд к окну на третьем этаже. За закрытыми жалюзи вспыхивали отблески света, перемежающиеся с оглушительным звуком выстрелов. Кан Юри ощутила странное чувство где-то за солнечным сплетением. Будто в пустоту внутри тянуло ребра, продавливало легкие одним простым пониманием: все началось. Все, о чем говорил Мун Бэк эти месяцы, обнимая её ночью, воплощалось в реальность перед её глазами. Предвосхищение засвербело под языком, в напряжении прижатом к нёбу. Из дверей общежития выбежали люди. Кто-то споткнулся, повалившись на асфальт и раздирая ладони. Она подняла камеру и сделала несколько снимков. Щелчок затвора холодом лег на разум, запечатлев трагедию, которая станет лишь первой в череде случаев, которые останутся в истории навсегда. Сине-красные отблески мигалок плясали на мокром асфальте и отражались в стеклах здания, слепя глаза. Сирены выли со всех сторон, перекрикивая людские голоса. Полицейские выбили стеклянные двери, попытались войти внутрь, но, под грохот новых выстрелов, вынужденно отступили. Парковка наполнилась какофонией звуков и вспышек света и Юри показалось, что она уже видит тот огонь справедливости, охватывающий страну. Он выжжет все напалмом… здесь не останется ничего. Кан Юри наблюдала за охватившей всех паникой, когда что-то выбилось из всеобъемлющего хаоса, притянув ее внимание. Мужчина средних лет вышел из патрульной машины и уверенно прошел к самым дверям, где стояла группка патрульных. Сдержанный и спокойный, он что-то терпеливо объяснял коллегам посреди всеобщей паники. Все в нем кричало о внутренней силе и выдержке, столь напоминающей ту, что она каждый день видела в штабе, каждый день видела в Мун Бэке. Это была военная выправка, стержень, закаленный в боях, позволяющий быстро и точно решать задачи внутри хаоса боевых действий. Он знал, что делал, и ни секунды не сомневался в себе. Юри закусила губу и сделала пару фото прежде, чем офицер вошел внутрь. Громоподобный шум от выстрелов зазвучал с новой какой-то отчаянной силой. А потом все стихло — также стремительно и резко, как началось. Офицер вышел на улицу с несколькими потерпевшими и Юри удалось сделать четкую фотографию лица. Быстро перекинув фото на телефон, она отправила её в чат с Бэком. Проверь полицейского Он обезвредил стрелка голыми руками Я приеду через часа два Как все уляжется Юри перебралась на заднее сиденье, благодаря себя из прошлого за предусмотрительность и выбор парковочного места в дальнем углу под тенью от тяжелых ветвей дерева. Здесь было темно и безопасно, а люди, занятые более важными делами, совсем не обращали внимание на безмолвно припаркованные немногочисленные машины. Натянув на голову плед и понизив яркость смартфона до минимум, Юри открыла заметки. Пальцы привычно порхали над клавиатурой, выстраивая короткий текст, не изобилующий подробностями. Это была заметка для социальных сетей — нейтральная и лишенная эмоций. «Стрельба в мужском общежитии на окраине Сеула. По предварительным данным есть пострадавшие. Полиция на месте, обстоятельства выясняются.» Юри пролистала отснятые кадры, выбирая те, что выглядели случайными: немного размытые, будто сделанных в спешке. Люди, выбегающие из здания, мигающие сирены, кровь на чьей-то рубашке, полицейские, помогающие заложникам выбраться. И главный виновник происходящего, которого вывели под руки в наручниках. Она прикрепила фото и нажала отправить. Ответ от Пак Джухёка пришел быстро. Видимо, он ещё не спал. Как ты там оказалась так быстро? Юри невесело усмехнулась. Ехала мимо по делам. Повезло. Повезло. Слово отразилось на подкорке сознания глухим всплеском, будто камень бросили в воду, и разлилось по нутру привкусом лжи. Она была уверена, что Пак Джухёк не поверил. Он давно что-то подозревал, смотрел на нее как-то пристально, с легким прищуром и полуулыбкой, но никаких вопросов не задавал. Он все также принимал материалы, публиковал их, получал свою долю из премий и закрывал на все глаза. Кан Юри временами думала, что Пак Джухёк такой же страшный человек, как она. А может и страшнее. Он не задал вопросов даже тогда, когда она полтора месяца провалялась дома с ножевым ранением и переломом, а ему прислали поддельное заключение от врача с сопроводительным текстом, что она неудачно упала на стройке, перенесла операцию и лежит, закованная в гипс. Мун Бэк потом сказал, что за время, когда она бредила в лекарственном забытье, он не позвонил ни разу, только ответил на сообщение простым и сухим «Поправляйся». Может, он просто не хотел ничего знать. Иногда неведение — благо. Юри заблокировала телефон и откинулась на спинку сиденья, стянув плед с головы. Воздух был спертый, пах едой и электронной сигаретой. Она закрыла глаза и позволила шуму вокруг растечься до гудящего, почти уютного фона. Парковка медленно пустела. Через томительные полчаса она наконец смогла тихо покинуть машину и, приподняв воротник, направиться к дороге чуть в стороне от места происшествия. Такси, которое она вызвала заранее, подъехало быстро. Центр города привычно гудел ночным весельем. Юри наблюдала из окна машины за праздником жизни, что отражался в витринах дорогих бутиков и баров, гулял свободным духом среди пьяной и смеющейся молодежи, не замечающей страха и боли, что пульсировала на окраинах. В этом и была трагедия Сеула. Этот город наслаждался благостью жизни, которая строилась на окровавленных костях слабых и невинных. В этом всём не было ничего справедливого, но все лишь закрывали глаза и беспомощно вопрошали: «А что мы можем сделать?». — Остановите здесь, — сказала она севшим голосом. Юри вынырнула из теплого нутра машины в холод и, подняв голову, задумчиво посмотрела на возвышающийся небоскреб. Он взмывал в темное небо бетонной тяжестью и искрящейся величественностью стекла. Монументальный и устрашающий, будто бы обелиск богу разрушения. Кан Юри не заметила, как это безжизненное, кажущееся искусственным, место, стало ее домом. Она полюбила минималистичные роскошные дизайны, теплый приглушенный свет от светодиодов и подсветок, струящихся по стенам. Она стала скучать и ожидать своего возвращения сюда. Но вряд ли дело было в здании. Охранник в холле поднял на нее взгляд и, узнав, молча кивнул. Она ответила легким кивком и прошла до лифта. Воздух внутри был теплым, пропитан запахом кофе и чистящих средств. Тишина казалась неестественной после ночных сирен и гудящей весельем улицы, будто здесь время замерло в безопасном спокойствии. Она нажала кнопку лифта и, когда двери закрылись, устало прислонилась к поручням вдоль кристально чистых зеркал, упершись взглядом в покрытый ковролином пол. На своё отражение смотреть не хотелось. Лифт едва заметно дрогнул и остановился, двери открылись, впуская сумрачно-тёплый свет. Юри шагнула в коридор и, пройдя по нему, остановилась в проёме. Перед ней раскинулись просторные двухэтажные апартаменты. Первый этаж давно стал сердцем штаба, днём здесь было шумно и светло, но по ночам царила тишина и полумрак, разгоняемый лишь светодиодными лампами по периметру второго этажа. Среди зала стоял чёрный кожаный диван, на котором сидел Мун Бэк в шелковом темном костюме. Он закинул ноги на журнальный акриловый столик, небрежно перелистывая какие-то бумаги. Теплый свет очерчивал его профиль, струился по изгибу плеч и рукам — немного исхудавшим и бледным. Не так давно он перестал красить волосы и теперь серебро в прядях поблескивало под светом ламп. Странно, но Юри это нравилось. Он будто становился более живым и наполненным, словно седина возвращала ему то мирское, что было отобрано жизнью. Болезнь прогрессировала и доставляла всё больше боли. Трамадол больше не помогал так, как раньше, а пару дней назад она впервые заметила пустую ампулу из-под морфина возле раковины. Мун Бэк всё реже ел, всё чаще сидел в тишине, наблюдая за гудящим городом за окном. Юри видела, как сильно он устал. Это было сложно не заметить: в его глазах притаилось смирение и разочарование, будто даже идея напоследок установить безумное равенство для каждого в этой стране больше не приносила должного удовлетворения. Он жил по инерции, цепляясь за это последнее дело, словно за остатки смысла. Юри тяжело вздохнула, стянула куртку и подошла ближе, останавливаясь за его спиной. Куртка упала на спинку дивана, а её прохладные ладони мягко опустились на плечи, немного сжимая, массируя, затем скользнули вниз, обнимая, и она наклонилась, упираясь острым подбородком в плечо. — Почему не спишь? — тихо спросила она, скользя взглядом по бумагам в его руках. — Ждал тебя, — коротко ответил он. — Это твой полицейский. Бэк перелистнул досье на первую страницу, показывая ей фото. Юри задумчиво прочитала имя. На самом деле, ей было не сильно интересно, она сбросила его фото только потому, что ей подумалось, что это может быть полезным. — И кто он? — спросила она, отстраняясь, чтобы обойти диван и упасть рядом. Мун Бэк тут же притянул её к себе, вручая папку ей в руки. Юри облокотилась на него, быстро пробегаясь взглядом по сухим строчкам. — Ли До, возраст сорок четыре года, бывший военный, вызывался служить в любых горячих точках, — пробормотала она, чувствуя, как Бэк забирается рукой под толстовку, окольцовывая ее талию. Его ладонь теплом прошлась по боку и животу, лаская кожу. — На его счету девяносто девять целей, — шепнул Мун Бэк. — Это много? — спросила Юри. Она закрыла папку и бросила ее в сторону на диван. Её ладонь легкостью легла на его колено, поглаживая поверх шелковых брюк. — Не больше, чем у меня, — фыркнул Мун Бэк. — И сколько у тебя? — полюбопытствовала она, смотря на их смутное искаженное отражение в выключенных плазмах на стене напротив. — Я не считал, — усмехнулся Бэк. Рука, лежавшая на талии поднялась выше, дразняще касаясь груди, обводя сосок пальцами. Он с удовольствием ощутил, как она едва вздрогнула, легонько сминая пальцами ткань на его колене. — Ты же что-то задумал, да? — спросила она. Ее последние слова сорвались на судорожный вдох от невесомых мурашек, пробежавших вдоль позвоночника, когда он слегка сжал сосок. Ее щеки жарко вспыхнули и она не заметила, как её шею сжала его ладонь. — Выше, — тихо потребовал он. Юри послушно последовала за тянущей рукой, которая тут же исчезла. Он рывком развернул ее к себе лицом, усаживая на колени. Она интуитивно положила руки на его плечи, скрещивая за спиной, и прикипела взглядом к растянутым в хитрой ухмылке губам. — Ты всегда такая послушная, — усмехнулся он, скользя взглядом по румянцу, который едва тронул бледные щеки. — Тебе нравится? В последнее время между ними больше не было привычной близости и если Кан Юри была готова принять это, как неизбежную данность (как она принимала всё в этой жизни), то для Мун Бэка это оказалось намного сложнее. Потеря контроля над телом воспринималась слабостью и поражением перед жизнью, оно усиливало ощущение медленного разрушения и приближающейся смерти. Именно тогда всё это и началось — безмолвная игра из бесконечных прикосновений и поцелуев, будто тактильность заняла всё место между ними. Он не упускал ни одной возможности затащить её в какой-нибудь тёмный угол, прижимая к себе, будто это было жизненно необходимо. Жизненно необходимо ощущать себя значимым и необходимым именно ей. Цепкие пальцы сжали подбородок и он запечатал поцелуй на ее губах — требовательный и жадный. Юри зарылась пальцами в его волосы, прижимаясь ближе. Внутри горело желание обладать, но еще больше — принадлежать. Принадлежать ему целиком. Это было нездоровое желание, почти болезненное, но ощущалось это столь правильно, что она даже не пыталась сопротивляться. — Ты же знаешь, что нравится, — быстро прошептала она, отстранившись. — Ты мне нравишься, — она ткнулась носом в щеку, поцеловала в уголок губ, — любой нравишься. Мун Бэк поцеловал ее снова, задирая толстовку. Кожа оголилась и Юри ощутила дуновение прохлады, которое резко контрастировало с его теплыми руками и губами, которые скользнули по подбородку и острым ключицам ниже. Бэк сжал ее бедра, заставляя привстать, опираясь на спинку дивана, и коротко лизнул сосок прежде, чем полностью накрыть губами, посасывая. До слуха донёсся жалобный скрип — кожа дивана под сжатыми от удовольствия пальцами Юри. Он слился в унисон с ее прерывистым вдохом, а по всему телу прошла волна пронзительной дрожи, оставаясь в его руках напоминанием о жизни и удовольствии, которое он все еще мог доставлять и контролировать. Мун Бэк пришел к этому не сразу. Сначала, он ощущал лишь злость на себя и отвращение к телу, которое предавало. Юри тогда обнимала его со спины, тихо гладила по напряженным плечам и уверяла, что все нормально, ничего страшного не происходит. Но страшное происходило, может, не для неё, но для него точно. Потом он начал касаться её. Сначала нерешительно, из безысходного интереса, словно пробуя можно ли так. Наблюдал за реакцией: как поджимаются пальцы, дрожат ноги и в нетерпении прикусываются пухлые губы и заходил все дальше, пока не осознал, что ему нравится слушать ее тихие прерывистые вздохи, всхлипы и стоны, ее тихий шепот в изгиб шеи и мольбу что-нибудь уже сделать. — Мун Бэк, — прошептала Юри, зарываясь пальцами в волосы, взлохмачивая их. — Пожалуйста… Бэк только усмехнулся лишь слегка отвлекаясь, чтобы спустить спортивные штаны вместе с бельем. Они остались на бедрах, сковывая положение, но Юри бы и так никуда не делась. Он коснулся её лона кончиками пальцев, ощущая влагу, и, подразнивая, лишь слегка толкнулся внутрь. Его вторая рука с силой удержала за талию, не позволяя самовольно опуститься и до его слуха донёсся полный отчаяния всхлип. Он немного откинул голову, заглядывая в её затуманенные желанием глаза. Искусанные припухшие губы были соблазнительно приоткрыты, скулы покрыл румянец, волосы растрепались, выбившись из слабого хвоста. Она была красивой… и, глядя на неё, его посетила мысль. — Ты кончишь, когда я разрешу, — спокойно произнёс он, наблюдая за ней. Это было неожиданно. Юри застыла в его руках, ощущая предательскую дрожь в ногах и вспышку возбуждения, заставляющую невольно поджать пальцы. Это было… пошло? Пока она обдумывала его слова, он резко ввел два пальца, вырывая протяжный стон. — Тише, — тут же остановился он, — а то разбудишь всех. Лёгкий поцелуй у ключицы, в самое сердце шрама, слабое движение пальцев внутри и новый вопрос: — Ты услышала меня? — Да. — Убери руки за спину. Юри неуверенно выпрямилась, убирая руки. Теперь ее равновесие полностью удерживал он, болезненно сжимая ее скрещенные запястья, а губы томительно скользили от одного набухшего от ласки соска к другому, пока пальцы едва ли двигались внутри. Тело изнывало от возбуждения, низ живота тянуло, мышцы ног горели от усталости, но все, что она чувствовала, это лишь то, как он водит ее по грани, не позволяя приблизиться к пику. Юри вдруг подумала, что она действительно вся принадлежит ему и в этот момент тело пронзила новая волна дрожи от сильного толчка. Она стиснула зубы, сдерживая рвущийся наружу стон, он все равно скользнул из гортани с тихим выдохом. Теперь темп стал быстрее и каждая клеточка тела горела жаром лихорадочного удовольствия. В момент, когда она, казалось, забыла обо всем, вдруг услышала спокойное: — Можешь. И оно словно стало спусковым крючком. Волна оргазма прокатилась судорогой по всему телу, отнимая и без того сбитое дыхание. Онемевшие ноги больше не держали и она устало повалилась на него, утыкаясь горячим лицом в изгиб шеи, слабо подрагивая. Его ладони мягко поглаживали по голове и спине, пока все, что она слышала было стуком собственной бурлящей крови где-то в висках. — Мун Бэк, — позвала она. Приходя в себя, Юри лениво игрались с прядками его отросших волос, пустым взглядом смотря перед собой. Он отозвался задумчивым «м?» — Тебе правда этого достаточно? Ты не обязан… — Ты можешь хоть когда-нибудь не думать слишком много? — перебил он. Юри была уверена, что он закатил глаза и слабо улыбнулась. Он, казалось, ощутил эту улыбку и, взъерошив ее волосы, оставил легкий поцелуй на плече. — Если бы не хотел, не делал бы ничего. Думай о себе, с собой я разберусь сам. Её тепло возвращало ему ощущение жизни, пусть и взятое взаймы. Он больше не боролся с этим. В этой странной близости, где страсть переплеталась с принятием, а власть с нежностью, было нечто, похожее на покой и теперь этого было достаточно.