Глава 3. Пойман и безоружен.

My, my simple sir, this ain’t gonna work. Mind my wicked words and tipsy topsy slurs. I can’t take this place, I can’t take this place. I just wanna go where I can get some space. Truth be told,I’ve been here, I’ve done this all before. © Glass Animals — Gooey

6 июня 2016 год

16:47

      Через несколько минут Скотт возвращается в гостиную и садится на диван рядом со мною. О том, что он делал на кухне, Скотт мне не рассказывает — другого и ожидать-то нельзя. Пока я не спрошу, навряд ли он расскажет, а спрашивать мне как-то стыдно. Странный же вопрос. Какая, собственно, мне разница, что он там делал? — Майкл, — обращается ко мне Скотт. Почему-то мне не нравится как именно он называет меня по имени… Я сильнее, чем когда-либо ожидаю от него какого-то подвоха и это меня до ужаса пугает, — я хочу познакомить тебя с кое-какими людьми.       Я поднимаю голову. Мне тяжело воспринимать то, что он только что сказал. Знакомство с новыми людьми? Для меня это не звучит как что-то хорошее. Я не очень открыт к знакомствам против моего желания. Оно и понятно — я других людей как огня боюсь… И Скотт об этом отлично знает.       Я давлюсь воздухом, когда до меня доходит озарение. Пазл складывается в нелестную картинку. Это не первый раз, когда я слышу подобное от Скотта. Только в один из таких разов Скотт пытался меня познакомить с человеком, который мне понравился. — Ты опять устроил меня на работу? — спрашиваю у него я. Я очень хочу, чтобы Скотт дал на этот вопрос отрицательный ответ. Я не выдержу очередную попытку стать членом общества и работать с другими людьми! — Майкл, я просто волнуюсь о тебе. Нельзя всю жизнь просидеть дома без знакомств и какого-либо опыта. Всё будет хорошо, не переживай…       То, что Скотт обо мне волнуется, не новость. Он, как бы не был расстроен тем, насколько провальным ребенком я был, постоянно обо мне волновался. Из-за этого я всегда чувствовал стыд, потому что ему приходилось это делать. Однако сейчас я не могу уверенно сказать, что он волнуется обо мне. Скорее, без слов выражает своё ещё большее разочарование во мне. Не нужно быть гением, чтобы понять это. Я его разочаровываю и он не может всю свою жизнь жить с сыном, от которого нет толка. Конечно же он хочет устроить меня на очередную работу. Он надеется, что я стану нормальным, что общество примет меня с распростёртыми объятиями. Мы оба знаем правду. Это глупо. Он лишь опять разочаруется во мне.       Мне очень хочется заныть, но я понимаю, что буду вести себя совсем как маленький, поэтому сдерживаю любое желание проронить хотя бы немного слёз. Не хватало ещё того, чтобы Скотт меня успокаивал. Я создаю одни проблемы. Удивлён, как у него до сих пор не болит от меня голова, только от пациентов, что ходят к нему. Я в сто раз хуже, потому что помочь мне невозможно, я всегда останусь разочарованием. — Скотт… — начинаю я, но предложение не заканчиваю. Ненавижу, когда за меня что-то решают. В такие моменты чувствую себя не то, что ребенком, а младенцем в кучке полотенцев. — Майкл, так будет лучше. Поверь мне. Это хорошие люди. И работа неплохая.       Эти слова я тоже слышу не в первый раз. Каждый раз, когда Скотт пытался помочь мне с поиском работы и находил новое местечко для меня, он говорил именно это. Хороших людей никогда особо не было. Были единицы, да и те обычно долго рядом со мною не держались — приходится же следовать за теми, кто сильнее располагает к себе людей. Для других сотрудников я постоянно был ущербным, неправильным, больным, диким… Я столько неприятных слов выслушал в свой адрес. Работа и правда была неплохая. Например, мне очень нравилось работать в кафе. У нас была очень красивая форма в голубых и жёлтых тонах. Мне нравилось, что можно было выбрать брюки клёш. В одежде я особо не разбираюсь, но брюки клёш мне нравятся. Хотя больше всего мне нравятся длинные юбки, но на работе мне говорили, что юбки носить должны только женщины, а мне как мужчине стоит выбирать штаны, желательно побольше размером — как выразилась одна из моих коллег в кафе, чтобы мои худые ноги хоть немного эффектнее и толще выглядели.       Я хочу возразить Скотту, сказать хоть что-то, чтобы выразить моё нежелание в очередной раз пробовать стать частью рабочего коллектива, но меня отвлекает от сути нашего разговора, внезапно раздавшийся и очень громкий стон из телевизора. Я поворачиваюсь к экрану и почти сразу отвожу взгляд, когда вижу, что именно происходит там… Чувствую как краснеют щеки и становится тяжело дышать из-за того, что мне невероятно стыдно из-за этого. — О Господи… — шепчу я, закрывая глаза ладонями. — Я не знал, что это… что это…       Я кусаю себя за губу и бросаю попытку объясниться, когда слышу, что Скотт поднимается с дивана и сам выключает телевизор. С тихим вздохом я убираю ладони от лица, когда Скотт возвращается на своё место на диване. — Всё в порядке, — успокаивает меня Скотт. Замечаю его очередную попытку прикоснуться ко мне, но он отказывается от неё. Приходится делать вид, что я этого совершенно не заметил. — А что насчёт работы, то… — он вздыхает и выдавливает улыбку. — Всё будет в порядке, Майкл. Это место будет отличаться от тех мест, в которых ты уже когда-то работал.       Я всё ещё не верю ему, но понимаю, что нет смысла высказывать своё мнение — я никогда особо не спорил со Скоттом, можно сказать, что делал попытки в детстве, но удачно эти попытки не заканчивались, так что навряд ли удастся что-то доказать и сейчас.       Я неуверенно киваю, что Скотта вполне устраивает. Устраивало бы моё вынужденное молчание меня самого.

***

      Через пару секунд Скотт выходит из гостиной, сказав мне, что через полчаса нам двоим стоит быть уже в машине. Вдалеке закрывается дверь в комнату Скотта, а я сижу на диване, совершенно не двигаясь… и, возможно, даже задержав дыхание, словно ситуация совсем плачевная и нужно быть ниже травы, тише воды.       Новая попытка, новая неудача…       Такие ситуации вызывают у меня чувство дежавю. Ненавижу чувствовать себя так.       Я качаю головою и всё же поднимаюсь с дивана. Подобные моменты напоминают мне сценарий в пьесе. Если моя жизнь — это просто кем-то написанная пьеса, вымышленная история, то я как действующее лицо должен следовать сценарию и наконец-то сдвинуться с места.       Вернувшись в свою комнату, я закрываю дверь, в последний момент передумав сделать это на ключ. Скотт всё равно не зайдет в комнату, пока я переодеваюсь. Он просто будет ждать меня в коридоре.       Я подхожу к шкафу. Внешний вид всегда важен. Люди в первую очередь смотрят на твою внешность и лишь только потом обращают внимание на черты твоего характера, поведение и привычки. За двадцать лет я хорошо понял это на примерах и был уверен в том, что внешность решает многое. Хотя такое и бывало редко, выходя в люди, я старался выходить в такой одежде, что привлекала бы людей, а не отталкивала. Вкус в одежде во мне оказалось сложно привить, поэтому на мой гардероб во многом повлиял Скотт. Люди, которых я знал и видел рядом со Скоттом, обычно обращали внимание не на его одежду, а на его ум. Для меня это было исключением из правила про «внешность решает многое». Кажется, Скотт мог прийти на работу даже в старом клетчатом свитере, который, по словам его коллег, старит его, но окружающие всё равно будут уважать его, улыбаться ему и никогда не скажут ничего на самом деле плохого.       На кровать падает чёрная рубашка с кружевными рукавами, фиолетовый галстук (кто бы мог подумать, но я сшил его сам и он даже получился довольно хорошо — сначала Скотт подумал, что я как-то успел купить себе галстук) и чёрные брюки клёш. Чёрный цвет, конечно, был не самым привлекательным цветом на свете и редко вызывал позитивную реакцию у людей, но у меня не было желания долго думать над цветом одежды… К тому же, мне нравилась эта рубашка и штаны, а галстук было приятно носить с мыслями о том, что я, оказывается, что-то всё-таки умею делать и речь идёт не об рисовании.       Я не трачу много времени на то, чтобы переодеться из своей домашней одежды в ту, которую выбрал для сегодняшнего выхода из дома.       Закончив переодеваться, я не отхожу от зеркала и делаю последние штрихи во внешности: поправляю волосы так, чтобы не было видно неприятных шрамов на моём лице. Эти шрамы со мной давно; их очень много. Каждый из них кажется мне просто ужасным. Помню, в первом классе, ещё до того как я начал жить со Скоттом, одна девочка в моём классе сказала, что мои шрамы выглядит уродливо и мне должно быть стыдно показываться людям с таким лицом. Эта ситуация глубоко врезалась мне в память. Многое из жизни до того момента, как меня усыновил Скотт, я не помню; но этот эпизод вспоминается почти каждый раз при попытке скрыть шрамы. Конечно же, приходилось их прятать: даже мне они казались отвратительными и вызывали желание избавиться навсегда — чтобы они больше никогда не напоминали о том уродстве в моей внешности, которое так противно окружающим.       Я резко взмахиваю ладонью, чтобы волосы точно скрыли мои шрамы. Сегодня мне предстоит познакомиться с новыми людьми; нельзя, чтобы они видели мои шрамы. Не хочу выслушивать непрошеные советы и замечать, как люди пытаются отвести взгляд лишь бы не видеть то, что случилось с моим лицом несколько лет назад.

***

      Кажется, никто из нас не хочет раздувать огонь в наших взаимоотношениях после вольного решения Скотта повлиять на мой образ жизни сейчас. Иной причины того, почему мы молчали всю дорогу, я не нахожу. Единственный звук, не покидающий нас, — слабая музыка по радио. Пока мы ехали, я совсем тихо напел пару песенок себе под нос. Музыкальных способностей у меня, конечно, не было, но просто так петь для себя не было чем-то плохим — если так подумать, то это даже довольно успокаивающее занятие.       Наконец, машина Скотта останавливается. Прежде чем мы вылезаем из машины, Скотт опускает окошко передо мною, чтобы я мог взглянуть на то место, куда мы приехали. Он делает так всегда, чтобы я был уверен в том, что мне хватает стойкости выйти из машины и окунуться в атмосферу того или иного места.       Я едва заметно вздрагиваю, когда вижу, что мы подъехали к полицейскому участку. С нарушениями закона я не был знаком по своему опыту, но это не отрицало, не влияло на мой страх даже проходить мимо полицейского участка. Почему мы остановились именно здесь? Разве я могу помочь полиции? — Помни, Майкл, всё будет хорошо. Как минимум сейчас я рядом.       Я неуверенно киваю, при этом часть моих волос соскальзывает с того положения, в котором я их оставил. Я почти испуганно поправляю волосы. Краем глаза я вижу как Скотт следит за тем что я делаю… Как-то он пытался убедить меня в том, что в моих шрамах нет ничего страшного, но я лишь разрыдался и он больше об этом со мною не разговаривал.       Мы выходим из машины и направляемся в сторону полицейского участка. Я пытаюсь сдержать дрожь в руках и коленях, а также отчётливое нежелание идти туда. У меня очень плохое предчувствие.

***

      В полицейском участке невероятно тихо. Если честно, то я ожидал совсем другой атмосферы здесь. Пока я иду за Скоттом в непонятном мне направлении, я замечаю парочку комнат, созданных специально для полицейских, и их приоткрытые двери дают мне понять, что внутри никого нет. Это странно.       Наконец мы останавливаемся у кабинета, дверь которого отличается от дверей в других комнатах: эта сделана из тёмно-коричневого дерева, другие же двери больше напоминали металлические пластины. Я стою чуть слева от Скотта. Пару секунд мы просто стоим, и я могу предположить, что этими секундами Скотт пользуется, чтобы поправить свой галстук. Я замечал за ним желание выглядеть идеально, когда он одет в свой любимый красный костюм. Однако, как бы Скотт ни любил этот деловой костюм, он редко куда его надевает.       Наконец Скотт стучит в дверь. Из кабинета раздается мужской голос: — Войдите.       И, конечно же, мы заходим в кабинет. В кабинете находятся два мужчины: один выглядит чуть старше, чем Скотт, другой же определенно старше и Скотта, и мужчины за столом. Могу предположить, что этому мужчине уже давно пора уйти на пенсию, но он всё равно предпочитает работать, а не сидеть дома. — Карлтон, Альфред, — начинает говорить Скотт, чуть отходя в сторону, чтобы меня было лучше видно… хотя я и намного выше его, — это мой сын, Майкл Блэкберн. Майкл, это нынешний офицер полиции Карлтон Бёрк и частный детектив Альфред Свифт.       Мужчина, которого зовут Карлтон, внезапно поднимается со своего места на столе. Наши взгляды встречаются. Брови Карлтона опускаются… Я сглатываю. Как же хочется быть маленьким мальчиком, чтобы иметь возможность спрятаться за спиной Скотта… В детстве всегда помогало. — Майкл… Блэкберн?       Теперь хмурюсь уже я. Карлтон произносит это так, словно уже слышал моё имя, однако я не могу понять, где он мог его услышать… Как вообще офицер полиции мог произнести моё имя таким удивлённым тоном, словно Скотт привёл не меня, а какого-то опасного преступника?       Скотт выглядит удивлённым, когда он на пару секунд оборачивается, чтобы взглянуть на меня. Затем он возвращает своё внимание на Карлтона. — Кажется, вы уже знакомы, а я и не знал, — качает головою Скотт.       Карлтон кашляет в кулак. Его взгляд становится серьёзным. Я вновь сглатываю. — Скотт, мы можем поговорить наедине? — спрашивает Карлтон. — Конечно.       Я напрягаюсь, когда Карлтон отходит от своего стола. Он машет ладонью, указывая на ещё одну дверь, но уже внутри кабинета. Наверное, это какая-то каморка или что-то типа того. Скотт и Карлтон заходят именно туда. Когда дверь закрывается, я перевожу взгляд на Альфреда. Он всё так же сидит в кресле. — Кофе? — предлагает в дружелюбной манере Альфред. Я качаю головой. Любое питьё — будь то чай, кофе или просто вода — сделает лишь хуже. Из-за переживаний я просто поперхнусь, сделав даже небольшой глоток. — Спасибо за предложение, но я откажусь. — Как скажешь, — Альфред кивает, а потом поднимается с кресла. — Садись. — А как же вы? — удивленно спрашиваю я.       Альфред издает смешок и переводит взгляд на дверь, за которой скрылись Карлтон и Скотт. — Мне нужно отойти. Не думаю, что Карлтон и твой отец будут говорить слишком долго. Вернусь, а вы уже соберётесь уходить, — он похлопывает по спинке кресла. — Садись, — повторяет он. — Спасибо вам, — всё же киваю я.       Альфред ничего не говорит и просто выходит из кабинета. Я перевожу взгляд на кресло. Посидеть было бы неплохо, раз уж Скотт на какое-то время занят разговором с Карлтоном, но боюсь, что мне будет сложно сидеть и дожидаться непонятно чего, зная, что они обсуждают там меня… и непонятно в каком смысле, с какими мыслями и отношением.       Я вздыхаю и неуверенно подхожу к двери. Всю мою жизнь мне твердили о том, как плохо подслушивать… Я понимал, почему люди говорили так, но, что бы они ни говорили, сколько бы раз ни повторили это, я не могу противиться желанию подслушать что-то, когда считаю, что мне это необходимо. Я с ума сойду, если не буду знать хотя бы часть того, что обо мне говорят Скотт и Карлтон.       Я прижимаюсь боком к двери и пытаюсь услышать то, о чём они там говорят. Первые секунды у меня не получается, потому что я больше уделяю внимание тому, как быстро стучит моё сердце… Я давно не чувствовал такого страха, как сейчас. Наконец, я начинаю понимать, о чём они говорят. — …ты уверен, что Майкл — это хороший вариант?       Я напрягаюсь, потому что у меня нет идей о том, почему Карлтон мог спросить это у Скотта. Ладно просто сказать, что я не подхожу под то, что требуется, но Карлтон интересуется, уверен ли Скотт вообще в этом решении… Что заставило Карлтона задать такой вопрос? Что он знает обо мне? И что из его знаний является решающей причиной не доверять мне?       Я продолжаю слушать, о чём они говорят. — Майкл уже работал в «Ужасах Фазбера».       Мои руки тут же начинают дрожать. Из всего того, что Карлтон мог знать обо мне, почему он знает именно об этом?! Я надеялся, что это останется малоизвестным фактом. Карлтон прав. Я действительно работал в аттракционе ужасов «Ужасы Фазбера». Всё ещё не понимаю, что заставило меня решиться работать в этом жутком месте, но год назад я был одним из первых охранников в этом странном заведении.       Что ещё Карлтон знает о моей работе в «Ужасах Фазбера»? — Он не рассказывал мне, что работал там, — отвечает Скотт. — Я лишь знал, что год назад он работал где-то, откуда его уволили уже на следующий день.       То, что я не рассказывал Скотту о работе в «Ужасах Фазбера», было правдой. Я не хотел, чтобы он знал об этом, потому что сразу бы пошли многозначительные вопросы, отвечать на которые у меня не было бы желания, но Скотт всё равно настаивал бы на моих ответах. — Почему его уволили, он тоже не сказал, верно? — интересуется Карлтон.       Я напрягаюсь ещё сильнее, потому что помню свой недолгий разговор с владельцем аттракциона. Когда он увольнял меня, мистер Эмили был одновременно зол и пытался найти более мягкий подход ко мне. Он пообещал мне, что информация о причине моего увольнения останется между нами… Неужели мистер Эмили соврал мне? Или же Карлтон знал не ту причину? — Майкл был уволен за порчу имущества.       Я вздыхаю. Что ж, мистер Эмили всё-таки не соврал. Эта причина моего увольнения, о которой знал Карлтон, лишь наполовину была похожа на настоящую. Её грубую формулировку я помню и сейчас, но не шибко горю желанием вытаскивать из глубины моих воспоминаний.       Пожалуй, это вся информация, которая мне нужна. Мне не сильно хочется знать реакцию Скотта на эти факты. Не думаю, что он спокойно отреагирует на то, что я соврал… Если бы он только понимал, что это вынужденная мера. Мне приходится врать. Время от времени. Думаю, я не единственный такой. Иногда ложь должна и помогать.       Я возвращаюсь в кресло в самый идеальный момент, потому что стоит мне устроиться поудобнее, как в кабинет возвращается Альфред. В его руке кружка с кофе. Прежде чем зайти в кабинет, он быстро бросает взгляд на всё ещё закрытую дверь, затем наши взгляды встречаются.       Я встаю, чтобы уступить Альфреду место, к тому же это его кресло, а я тут вынужденный «гость», но он машет ладонью, успокаивая меня. Окончания разговора Скотта и Карлтона мы ждём в полной тишине.

***

— Прости, что тебе приходится, как всегда, что-то выслушивать обо мне, — шёпотом говорю я, сев на свое место в машине. Скотт поправляет панорамное зеркало и смотрит на меня. Его выражение больше не серьезное. Теперь он выглядит как родитель, который волнуется за своего ребенка. — Разве мы с тобою уже не говорили о подобном, Майкл?       Я хмурюсь против своего желания, когда Скотт говорит это. Словно я сделал что-то плохое, попросив прощения… — Я хотел сказать, что тебе не нужно просить прощения за подобное, Майкл. Всё хорошо. — Всё равно прости, — не унимаюсь я. — Я принимаю твои извинения.       Почему-то это первый раз, когда меня это не успокаивает. Может быть, дело в том, что я уже не верю в то, что Скотт готов прощать меня за всё, лишь услышав мое почти жалобное «прости».       До дома мы едем в полной тишине. Даже радио не играет.

***

      Весь вечер я и Скотт пытаемся игнорировать друг друга, но мне кажется, что мы делаем это ненарочно. Просто так получилось. Сегодня мы даже ужинаем в разное время. Я настолько странно себя чувствую сегодня, что даже не стал разогревать ужин. Мне почти было всё равно на то, что еда из-за этого была неприятной на вкус.       Этой ночью я даже не меняю одежду на спальную. Я ложусь в майке и трусах, что я делаю крайне редко. Обычно я надеваю хотя бы шорты.       На кровати лежит один из моих дневников, ручка и фонарик. Я поднимаю одеяло и, как всегда, с помощью него делаю себе маленькое убежище. Включаю фонарик и оставляю так, чтобы было видно, что я вообще пишу. По привычке слюнявлю кончик ручки и только после этого начинаю писать.

6 июня 2016 год

Сегодняшний день был таким же, как и все предыдущие… За исключением одного «но». Сегодня Скотт решил принять решение за меня, не посоветовавшись со мною. Он устроил меня на работу. А может и нет. Но точно попытался. Как я отношусь к этому? Мне это не понравилось. Очень сильно. Я ненавижу, когда моей жизнью контролируют настолько сильно. Боюсь, Скотт этого никогда не поймёт. Хотелось бы мне высказать ему всё, что я думаю об этом, но боюсь, что сорвусь и скажу что-то не то. Не хотелось бы лишаться дома и близкого человека.

Иногда чувствую себя паразитом. Прав голос в голове: мне лишь бы найти хорошее местечко.

С другой стороны… Кто бы не захотел быть в месте, где чувствуешь себя максимально защищено?

      Я качаю головой и закрываю дневник. Совсем не то, что мне хотелось написать.       Я убираю дневник под подушку, чуть ли не сворачиваюсь в клубочек, обнимая себя за колени, и пытаюсь уснуть.       Завтра узнаю, придётся ли мне опять привыкать к обществу и учиться работать, а не просиживать штаны дома.       Совсем не хочу работать в этом аттракционе ужасов. Тем более на полицию. Особенно зная, что я натворил и от чего сложно отмыться.