Часть 1

      Канонада громогласно объявляет о своём приближении, содрогая и сотрясая землю. Каждый разрыв снаряда эхом звенит в ушах, взрывает пространство рёвом, поднимает в воздух клубы снега сквозь крики командующего и стоны раненых.       Адреналин пробегает по венам ледяным пламенем, стирая тонкую грань между моралью и отчаянием. Борис резко прижимается к земле, а перед глазами — безумный танец мерцающей искры в небе.       Снова взрыв. Адская симфония, исполняемая разрывами снарядов. Когда-то у этих солдат были мечты и стремления, где-то там, в далёкой молодости, которую не успела забрать война, изранив когтями непорочные сердца. А сейчас, в предсмертной агонии, всплывают лишь лица родных, обрывки мыслей и фраз, которых они не осмелятся сказать вслух. Не все выживут.       Беспомощность сдавливает Бориса. Он не может вот так лежать лицом в снег, закрыв голову руками перед лицом такой трагедии, когда сослуживцы, один за другим получают ранения или умирают мгновенно. Приказ есть приказ. И он должен выжить. Не ради себя — только ради Лэйн.       Униформа покрылась непролазным слоем грязи, и эта грязь просачивается в лёгкие, перекрывая дыхание. Но он беспокоится о другом.       Вибрирующий гул, с каждой секундой нарастая, словно сжимает горло в предчувствии беды. Волнение стучит по сердцу непрерывным набатом. Удар уже близок.       — Пригнись! — кричит Борис, поднимая голову на сослуживца, но сквозь оглушающую вибрацию ничего не слышно.       В один миг он резко приподнимается, от навязчивого запаха пороха покашливает, но это его не останавливает. Он тяжело рухнул на товарища, повалив его на белый покров, прикрывая от надвигающейся опасности, подобно щиту.       Полотно мира окрасилось в ослепительную белизну. Борис почувствовал резкий удар в плечо. Боль изнутри сжигает кожу, издевательски заполняя каждую клеточку тела раскаленным свинцом.       — Ваша светлость…. — солдат, спасённый Борисом, что-то хочет сказать, но вихри мыслей его перебивают.       — Сашка… — Он лишь зубы стискивает и гордо, будто в лицо врагу, улыбается. — Живой!       Вместе с болью по телу приятно разливается детский восторг, от того, что товарищ жив. Глубоко в сердце снова поселилась вера, что скоро всё снова станет, как было раньше. И это ценнее всех дворцов и привилегий. Человеческие жизни — вот что поистине ценно. ***      Мужская рука деликатно касается спины Лэйн. Сквозь шёлковое платье она чувствует, как от волнительного трепета бегут мурашки, а лицо окрашивается румянцем. Но с идеальным спокойствием на лице, она кладёт руку ему на плечо. Осторожно и нежно, не нарушая дистанции.       Яркий свет от хрустальной люстры игриво отражает сияние глаз Бориса от безудержного восторга, и люди вокруг, шепчущиеся о чём-то на французском, кажутся искренними, а мир вспыхивает более яркими оттенками.       Мягкие клавиши фортепиано шепчут первые ноты, завлекая пару в танец. Тихое дыхание скрипки вступает в мелодию, наполняя пространство грёзами и мечтами, что останутся здесь, вопреки всему военному времени. Нежное биение сердец превратилось в волшебную музыку. Здесь нет вычурной толпы, машущих веерами и бросающих колкие, завистливые взгляды. Есть только они, они одни.       Флейта звонко запела, а виолончель тоскливо заплакала. Лэйн и Борис плавно льются по геометрическим узорам дубового паркета. Хочется разорвать ниточку этой дистанции — светского этикета, соприкоснуться, раствориться друг в друге и стать одним целым.       Его рука крепче прижимается чуть выше лопатки, будто он проверяет границы дозволенного. Лэйн настолько прекрасна, что никакие ужасы грядущих дней не смогут отобрать эти воспоминания. Как бабочка в вечернем небе, она парила в танце, а её розовое платье издавало едва уловимый шелест. Как он касался её! Пусть между ними была железная ограда, допускающая лишь зрительный контакт. Но это был тысяча девятьсот четырнадцатый год. Год начала их любви.       Танец становится интенсивнее. Музыкальные инструменты словно уловили настроение, заставляя сердце биться чаще. Зал и находившиеся в нём люди постепенно исчезли из виду. Парочка оказывается в саду, где всё ещё цветут розы, а лёгкий бриз щекочет пшеничные пряди.       Зелёные листья медленно, но совершенно неожиданно окрасились в оранжевый, будто сама природа сменила гардероб. Но они продолжают, будто не существует времени и пространства.       Начинается дождь. Ветер усиливается, спешит разбросать листья по промокшему асфальту. Розы завяли. Но нестерпимый холод не разрушает их вальс.       Снег сменил дождь, покрывая сад белым покрывалом. Снежинки кружатся в нежном вальсе, опускаются на белоснежную макушку Лэйн, будто зима украсила её волосы драгоценным инеем. Борис осторожно тянется рукой к её замёрзшей щеке, согревая своим прикосновением. Нет больше дистанции, нет этикета и осуждений.       Восходящее солнце согревает замёрзшую землю. Весенняя свежесть зловеще давит на мужские плечи, а воздух кажется слишком чистым, почти неестественным. Отчего становится не по себе.        Лэйн отстраняется, отходит на несколько шагов, бросает последний взгляд на Бориса — и вскоре растворяется, оставляя на своём месте розу. Такую же алую, похожую на те, что были в саду в тот самый вечер. Уже три года назад. ***       В холодном помещении зажигается тусклая лампа, слегка дрожащая от сквозняка, пробирающегося сквозь слабые оконные рамы. Ветхое здание, что когда-то было чьим-то домом, теперь служит пристанищем для раненых солдат. Теперь повсюду стоят грубо сколоченные, жёсткие кровати, заменившие мягкие диваны. Стены, выкрашенные в светло-голубой цвет, растеряли свою былую изысканность. Об этом свидетельствуют пятна сырости и чёткие следы от пуль.       В нос ударяет металлический, терпкий запах крови, разбавленный запахом недавно использованных антисептиков. За три дня нахождения в лазарете Борис не может, да и не хочет привыкнуть. Душа тянется на передовую, к товарищам, снова сражаться с ними в борьбе за право вернуть прежний мир, увидеть родной дом, семью.       Борис приподнимается, чувствуя неприятное покалывание в левом плече. Его взгляд блуждает по лазарету, где каждый уголок наполнен страданиями: кто-то тихо молится с нательным крестиком в руке, кто-то стонет от боли, с трудом переворачиваясь с одного бока на другой. А кто-то просто лежит без сознания , и маловероятно, что когда-то снова очнётся. Он ещё легко отделался.       В отличие от них, у него, как у родственника императора, был выбор — остаться в столице с Лэйн. Но чувство долга перед отечеством всегда было превыше всего. Даже сейчас, получив ранение, он не может думать ни о чём другом, кроме передовой и о том, кого из боевых товарищей он не увидит после возвращения в строй.       Борис всё-таки поднимается, не в силах больше лежать. Подходит к окну — там сквозняк ударяет в лицо с особой силой. Но он лишь усмехается: после окопов это кажется повседневной мелочью. Юноша с нательным крестиком в руке, который недавно молился, поднимает глаза на Бориса.       — Простите, ваша светлость, — нерешительно спрашивает он, будто они вовсе не ровесники, — можно задать вам вопрос?       Он едва заметно кивает.       — Что теперь будет?       От неожиданности брови дрогнули в безмолвном вопросе.       — Император отрёкся. Что теперь?       Мысли разбегаются, как испуганные птицы. Разум отчаянно сопротивляется, отказываясь принять страшную правду — Россия осталась без верховной власти. Вчера была вера, острым мечом обрубающая мысли сдаться. Хрупкая, но всё же вера. А сегодня из-под ног ушла почва. Нет власти, будущее целой империи размыто. И в этой пустоте рождается самый страшный вопрос: за что теперь бороться?       Борис не стал уточнять, как и когда это произошло. И так ясно: прошёл не один месяц. В этой круговерти событий письма, как и официальные известия, плетутся черепашьим шагом. Зато слухи добираются быстрее ветра.       — Это не наши разборки. Наше дело остаётся нашим делом.       Собеседник с ним согласился, сильнее сжимая крестик в руке, как последнее сокровище. А ведь и вправду, ничего другого не остаётся, кроме как действовать и верить. Здесь, на румынском фронте, почти отрезанными от остального мира, они цепляются за простые радости: за каждое письмо из дома, доходящее с большим запозданием, за горячую кашу из котелка и песни у костра в холодные ночи, согревающие душу в редкие минуты затишья.       В предвечерней тишине сделали перевязку. Свет погас, и лазарет погрузился во тьму. Однако мрак душевный, охвативший после шокирующего известия, намного глубже и страшнее любой физической тьмы.       Борису не спится. Его взгляд застыл на потолке, который заливает яркий серебряный свет, превращая тьму в призрачное сияние. Сердце болит за Лэйн — удалось ли ей уехать на родину или она всё ещё здесь, ждёт его в чужой ей стране? Только бы с ней ничего не случилось, только бы не обижали, не притесняли!       В голову залезла, как таракан, противоречивая мысль: за это время она могла выйти замуж за другого, может даже стать матерью. Нельзя ждать так долго, особенно когда нет вестей. И пусть даже так. Лишь бы она была счастлива.       Неожиданная мысль о побеге из лазарета на свежий воздух обернулась настоящим подарком. Давно не случалось таких прогулок — бесцельных, но дарящих столь необходимое облегчение и очищающих разум от тяжёлых мыслей.       Обстановка здесь, как в недавнем сне. Позеленевшая трава проглядывает сквозь подтаявшие остатки снега. Влажный воздух пахнет землёй и обещаниями о новой, пока ещё неизвестной дальнейшей жизни. Судьба всех членов династии остаётся туманной, как и его собственная. На трон он не претендует. Нет у него прав, как и не было у его отца — и хорошо это. Не по его нраву жить в царских хоромах.       По дороге шагает кто-то. Борис прищуривается — Саша! Тот самый солдат, что мог сейчас быть на его месте. Но он жив и здоров. Это ли не чудо?       — Ваша светлость, — он отдал честь.       — И я рад тебя видеть! — Борис расплылся в широкой, дружелюбной улыбке. — Но зачем ты здесь?       — Я жизнью вам обязан, Борис Георгиевич, — произносит он с глубоким уважением, а в его глазах вспыхивает искренняя, почти детская благодарность. — К нам письма дошли, только вы своё не получили. Я подумал, что будет нечестно, если князь Юрьевский не получит долгожданное письмо прямо сейчас. Оно от вашей невесты.       Он протягивает конверт, и Борис, едва сдерживая дрожь в руках, торопливо его распечатывает, словно боясь, что драгоценные строки исчезнут. Бумага оказалась хрупкой, почти прозрачной от времени. Пальцы предательски дрожат, еле держа долгожданное послание в руках. В груди бушует буря предвкушения, и сердце готово выскочить, рвясь навстречу неизвестности.       Двадцать восьмое февраля тысяча девятьсот семнадцатого года. Г. Петроград .       Дорогой мой Борис.       Без тебя мне совсем тоскливо. Я стараюсь отгонять плохие мысли, постоянно себя чем-то отвлекаю, узнаю и учусь чему-то новому, почти не остаюсь одна — всё что угодно, лишь бы не оставаться с этой терзающей тоской один на один. Но разве тоска оставляет меня? Вовсе нет. Каждое мгновенье пропитано мыслью о тебе.       Я продолжаю надеяться и верить, хоть и плохи мои дела во всех смыслах. Месяц назад мы с матерью похоронили отца, причина смерти — туберкулёз. Кроме горя теперь нас преследуют отцовские долги, мы не можем уехать из России. Я теперь гувернантка для сына одного отставного офицера. Мальчик проникся ко мне, а я к нему. Представляешь, как порой маленькие дети, пусть даже чужие, становятся надёжной опорой, сами того не осознавая?       Но больше всего на свете мне хочется, чтобы ты вернулся. Живым и невредимым. Мне всё равно где мы будем жить, при какой власти — главное, что вдвоём. Иначе ничего больше не имеет смысла. Ты только вернись. Ничего в жизни я так не ждала и не буду ждать также сильно, как твоего возвращения. Навечно твоя Лэйн. ***      Май тысяча девятьсот двадцатого года. По городу развешены красные флаги — как самодовольное ощущение триумфа над царским режимом. Вышедшее солнце бросило свои лучи на мокрый асфальт после дождя. Борис вдыхает этот запах земли, как приятный аромат духов. Впервые с четырнадцатого года он дышит полной грудью.       В голове вихрем проносятся воспоминания о тех страшных годах, проведённых сначала на поле боя против немцев, а потом против своих же. Позор вцепился в сознание, как голодный зверь, и не отпускает свою жертву. Перед глазами до сих пор убитый священник, лица людей, которые когда-то с гордостью называли его другом.       Все ли совершают подобные ошибки в молодости? Все ли предают свою семью и всё, что им дорого? Смоет ли ощущение вины выход из партии?       Остановившись у большого дома, он снимает фуражку, тихо вздохнув. Какова вероятность, что нужная ему квартира не пустует? Ждут ли его также, как и несколько лет назад?       Двери открывает уже не слуга; в России больше нет слуг, разве что, официально. К большому удивлению Бориса, встречает его мальчик. Нет, не мальчик — юноша, младше его самого всего на пару лет. Черты лица правильные, чуть заостренные. На Лэйн он не похож — чисто теоретически не может быть её сыном, хотя и брата у неё никогда не было.       — К Лэйн? — юноша едва заметно скривился при виде погон.       — Мне надо с ней поговорить.       — Проходите. Только не задерживайтесь.       Знакомая столовая встречает едва слышным тиканьем часов. Стены, обтянутые светло-зелёными обоями, украшены семейными портретами, словно вся родословная сплетается в единый узор. В углу по-прежнему стоит старинный рояль — тот самый, на котором Лэйн играла в их последнюю встречу в октябрьский день четырнадцатого года.       Борис садится за внушительный круглый стол, покрытый безупречно белой накрахмаленной скатертью, как при параде. Фуражка, снятая с головы, легла на колени. Тихо вздохнув, юноша шагнул к роялю и взял фотографию, хранимую за стеклом.       — Оно того не стоило, — пронзительно сказал он, — красные ещё ответят.       Медленно приближаясь к Борису, аккуратно, боясь сделать лишнее прикосновение, ставит рамочку с фотографией на стол, в глазах — неприкрытое презрение. Из-под рамочки на него выглядывают два голубых омута.       — Мой отец был офицером, — начал юноша. — Был ранен после битвы при Гумбиннене . Ранение было несовместимо с дальнейшей службой, и его отправили домой.       Юношеская рука с трепетом прошлась по раме.       — А когда началась гражданская война, он подал рапорт о пересмотре своего статуса. Белые несли, как и сейчас несут, страшные потери, поэтому его взяли на фронт. Там он и погиб.       Борис обрывисто вздыхает и машинально достаёт папиросу. За последние годы табак стал заглушать кричащую совесть о том, что его поступки лишились морали. Простят ли его теперь выжившие родственники? Считают ли его предателем? Держали ли на него злобу перед смертью те, кого уже нет?       — Отец хотел, чтобы я остался именно с Лэйн.       — Мне жаль, — сказал Борис, глядя с искренним сочувствием. — Правда жаль.       Интересно, изменилось бы отношение Бориса к большевикам и партии, если бы он не стал свидетелем зверской расправы над священником? Ругал бы он себя за неспособность что-либо предотвратить? Жаль, что потребовалась загубленная человеческая жизнь, чтобы он, наконец, прозрел, что он не стал ближе к народу, наоборот — только дальше.       Двери в столовую открылись, и зашла Лэйн. Борис будто замер. Лэйн почти не изменилась: всё такая же хрупкая и беззащитная, но только на первый взгляд. Иначе как объяснить то, с какими тяготами ей пришлось столкнуться в такие времена, особенно с чужим ребёнком на руках?       А она обиды держит? Простит? Он обещал ей вернуться, едва ли закончится война, но он ушёл на другую, предав всю семью и всё, что любил.       Лэйн обомлела. Не раздумывая, она бросилась к Борису. Он поспешно потушил папиросу, встал и позволил ей коснуться своего лица, убедиться, что это не галлюцинация, не иллюзия, не сон. Он действительно пришёл.       — Лэйн, я вас оставлю? — спрашивает парень, на что получает положительный кивок.       — Петя! — тут же окликает Лэйн, когда он уже собрался уходить. — Не злись.       Петя кидает последний взгляд и выходит из столовой, оставляя Бориса и Лэйн наедине.       Им столько всего надо сказать друг другу, поделиться пережитым и выучить уроки, которые преподала им судьба. Говорят, предназначение у каждого человека разное. Но каково оно у них? Может быть, прозреть и помочь другим прозреть? Или строить жизнь в новом коммунистическом мире?       Но Борис не хочет жить в таком будущем. Там, где мораль отошла не просто на последний план, где грабят церкви и монастыри, убивают несогласных с режимом, рушат семьи — такое будущее кажется ему хуже чистилища.       — Лэйн, прости меня, — шепчет Борис, обнимая её за хрупкие плечи.       — Я не вправе тебя судить. — Лэйн смотрит ему в глаза, в которых читается боль вины. — Один Бог тебе судья, Борис. Тебе, и твоим друзьям.       Он ухмыляется.       — Они мне не друзья. Я вышел из партии.       Некоторое время они молчат — тягостно, бесконечно долго. Лишь монотонное, угнетающее тиканье часов будто отсчитывает биение их сердец, сопровождает каждую невысказанную мысль.       — Лэйн, я совершил ужасную ошибку. Не знаю, заслуживаю ли я прощения, но я раскаиваюсь. Искренне раскаиваюсь. — Мужская рука бережно по белокурым волосам скользит, смяв идеальную причёску. — У меня была уйма шансов, в четырнадцатом году я мог не идти на войну. В семнадцатом я мог уйти тихо и быть с тобой. А сейчас мне вновь представляется такая возможность. Не хочу терять и этот шанс.       Лэйн ничего не говорит, прижимается к нему лбом. Не нужен никто другой. Он такой один единственный, незаменимый и бесконечно родной. Когда-то она полюбила князя Юрьевского, внука Екатерины Долгоруковой , которую не любили в обществе. Его презирали все, но это не погасило в нём внутренний свет. Теперь перед ней совсем не князь — человек потерянный, но раскаявшийся. Она всё равно любит его. Любит, каким бы он ни был, и кем бы он ни был.       — Ты выйдешь за меня, Лэйн? — едва ли слышно говорит, как мальчик, что боится показать свои чувства всем.       Она улыбнулась, а с губ сорвалось тихое, но чёткое: «да».