Глава 5: И если бы осталось чуть-чуть

После того вечера на крыше, когда правда больше не могла прятаться за закрытыми дверями и невысказанными фразами, в их жизни наступила странная тишина — не гнетущая, как раньше, а теплая, почти священная. Как будто всё, что копилось в тенях и углах, наконец выплеснулось наружу, оставив после себя выжженное, но очищенное пространство, в котором можно было — впервые за долгое время — просто быть.             Хисын, Сону и Ники больше не задавали вопросов. Они не смотрели на Ёджин с жалостью — напротив, старались вернуть ей ту жизнь, которую она пыталась унести с собой в молчании.             Теперь они не уговаривали её есть, а вместе готовили — простые блюда, запах которых напоминал детство: горячие тосты с маслом, лапшу с овощами, сладкие вафли на завтрак. Они вместе смотрели старые фильмы, обсуждали нелепые сцены, как когда-то, ещё до всего, и снова играли в настолки, в которые она раньше не хотела играть — но теперь всегда соглашалась. В каждом её «да» чувствовалась нежность прощания.             Но всё это, как бы ни было светло, не отменяло главного — время уходило. Иногда Хисын замечал, как она прикусывает губу, пытаясь сдержать боль. Видел, как её пальцы незаметно сжимаются на ткани пледа, когда наступал очередной приступ.             Она всё ещё улыбалась. Она старалась держаться. Но иногда он просыпался среди ночи и слышал, как за её дверью глухо звучит её плач.             Вечер выдался холодным и тихим. Общежитие, кажется, замерло — редкие шаги в коридорах, глухие голоса в телефонах и мерцание света в окнах были единственным, что напоминало о жизни. Хисын сидел в холле, положив гитару на колени, пальцы его перебирали струны машинально — не играя, а просто ища опору в знакомом звуке. Его мысли были где-то далеко, в тех днях, когда всё было проще: когда она заходила, щёлкала пальцами и садилась рядом, когда они смеялись над строчками песен, когда казалось, что впереди целая жизнь.             Он услышал, как открылась дверь её комнаты. Повернулся — и увидел её. Хрупкую, укутанную в мягкий тёплый свитер, с заправленными под нос рукавами, с распущенными волосами и усталым, но мягким взглядом. — Можно? — спросила она негромко, словно боялась, что может нарушить тишину их собственного мира. — Конечно, — выдохнул он, и его сердце забилось немного чаще.             Она подошла ближе, опустилась рядом, облокотившись на диван. Некоторое время они просто молчали. Только гитара слегка дрожала в его руках, и её дыхание — неровное, с тихими задержками — было слышно чуть громче, чем раньше. — Я… — начала она, но замолчала. Он не торопил. Ждал. Она вздохнула и снова посмотрела в его глаза. — Я тоже люблю тебя.             Он замер. Пальцы соскользнули со струн, и глухой аккорд повис в воздухе, как эхо чужой тайны. — Наверное, давно. Наверное, всегда, — продолжила она, не отводя взгляда. — Просто боялась. Боялась, что если скажу, ты уйдёшь. Боялась, что мы потеряем то, что у нас было. Мы были как брат и сестра, и мне казалось, что тебе это удобно… А потом ты начал отдаляться, и я решила, что это потому, что я навязчивая, лишняя, чужая. — Нет… — прошептал он, качая головой, не в силах дышать. — Ты не была навязчивой. Никогда. Это я… я испугался. Я тоже боялся всё испортить. Ты была для меня важнее всего на свете, и я… просто решил молчать. А потом, когда услышал, что ты кому-то нравишься, я… я разозлился. И сделал то, о чём жалею каждый день.             Она улыбнулась. Грусть в этой улыбке была почти невесомой, как свет фонаря на снегу. — Я помню. Но не держу зла. Знаешь… я даже рада, что сейчас мы здесь, вот так. Что это случилось не позже. Не на больничной койке. Не в чужом городе. Не в пустоте.             Он смотрел на неё — и не мог налюбоваться. Эта девочка, такая тихая, такая сильная, такая теплая — несмотря на смерть, которая шла за ней по пятам. Он взял её ладони в свои, крепко, будто хотел удержать в них время. Погладил пальцы, такие тонкие, что, казалось, могли сломаться от прикосновения. — Давай… не будем терять ни одного дня. Хорошо? — прошептал он.             Она кивнула, не отводя взгляда. И вдруг — наклонилась, медленно, осторожно, как будто боялась не самой близости, а того, что их момент может быть иллюзией, и прикоснулась губами к его щеке, а потом — к губам. Он не сопротивлялся. Он только закрыл глаза и утонул в этом поцелуе — теплом, полном боли, прощения, любви и предчувствия конца.             Это не было обещанием вечности. Это было обещанием быть — здесь. Сейчас. Пока ещё можно.             Когда она ушла в свою комнату, он остался сидеть на диване, не в силах пошевелиться. Пальцы всё ещё чувствовали её кожу, губы — её дыхание, сердце — её присутствие. Он понимал, что времени осталось мало. И всё же в груди поселилась не отчаяние, а тихая решимость. Он будет рядом. До самого конца. Он не даст ей уйти в одиночестве. Он достанет луну с неба, если нужно. Лишь бы она чувствовала — она любима.