Часть 9

Иней ещё не растаял на траве. Было рано — слишком рано, — но Эдди так даже больше нравилось. Меньше отвлекающих факторов. Больше тишины. Он зарядил дробовик спокойным, отточенным движением. Металл щёлкнул, как точка в конце предложения. Его дыхание заклубилось паром на морозе. Джефф говорил что-то весёлое — что-то про фазанов, удачу и завтрак после охоты, — но Эдди почти не слышал его. Его мысли уже блуждали где-то далеко. Вернемся к Сьюзи. В последнее время так всегда. То, как нежно она к нему прикасалась. Слишком нежно. Это сбило его с толку. Не потому, что она вытерла кровь с его лица, а потому, что её руки были такими нежными. Бережными, как будто она помнила его кожу. Как будто воспоминания о Кипре не угасли и для неё, как бы хорошо она ни носила свои доспехи. И когда он спросил: «Пообещай мне, что мой брат не умрёт?» — он не ожидал, что она смягчится. Но она это сделала. «Я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах», — сказала она. Без бравады. Без притворства. Только её голос, тихий и искренний. Это было немного. Но это было по-настоящему. Хоть раз , — подумал он с усмешкой. В кронах деревьев зашуршали фазаны — невидимые, но громкие. Эдди выдохнул. Перенёс вес тела. Ствол оставался неподвижным и точным. Позади него раздался выстрел — Джефф промахнулся. «Вы проснулись, ваша светлость», — прозвучала весёлая насмешка. Но Эдди ещё не был готов. Он всё ещё был где-то в другом месте. Ружьё было тяжёлым, но держать его в руках было удобно. Эдди поднял его. Подождал. Пока ничего. И всё же холод пробирался под его пальто, заползая под воротник, словно воспоминание. А образ девушки, стоящей перед ним на коленях, в красном бархате, плотно облегающем её тело, словно доспехи из желания, не давал ему покоя. Он пошевелился. Перестроил позу. Джефф рассмеялся. «Чего ты ждёшь, что оно приземлится тебе на нос?» Но Эдди не ответил. Потому что следующее воспоминание ворвалось в мою жизнь... «Ламборгини» урчал под ним, низко и угрожающе, но её голос в его ухе заставлял его чувствовать себя так, словно он в исповедальне. — Вы всё ещё со мной, капитан? Она сказала это так, будто это ничего не значило. Но, боже, это значило всё. Он уловил в её приказе намёк на улыбку. Он мог представить её за рулём, в красном блейзере, аккуратно расправленном на плечах, с устремлённым вперёд взглядом, но мыслями где-то далеко. «Постарайся не врезаться во что-нибудь блестящее», — сказала она. И на секунду ему захотелось рассмеяться. Просто рассмеяться. Потому что теперь они были наркоторговцами. Преступниками в конвое. И всё, о чём он мог думать, — это то, что её голос по-прежнему заставлял его чувствовать себя молодым — живым, — в то время как албанский наркоторговец лежал связанный и с кляпом во рту в багажнике её машины. Вот в чём дело. Несмотря ни на что — несмотря на ярость, предательство, невысказанные обиды — она всё ещё заставляла его чувствовать . Не просто тепло. Не просто желание. Связь. Снова шорох. На этот раз ближе. Эдди ослабил хватку. Он чувствовал в воздухе запах холода и лёгкую пряность мокрых листьев. Он моргнул. Вспышка красного — нет, воспоминание — перед глазами. «Дефендер» остановился перед домом Холстедов. Фредди забежал внутрь, всё ещё напуганный тем, что произошло той ночью. Он был на волосок от смерти, а его голову разрубили. Некоторое время они оба сидели неподвижно, а потом она заглушила двигатель и тяжело вздохнула. Она смотрела на приборную панель, а не на него. «Я и не собирался уходить». Он не спрашивал, даже не думал поднимать эту тему. Но Сьюзен всё равно это сказала. Без всякого повода. Как будто это слово душило её. И Эдди поверил ей. Потому что её голос слегка дрогнул, а руки так крепко сжали руль, что костяшки пальцев побелели. В этот момент что-то внутри него дрогнуло — совсем чуть-чуть. Потому что это было именно то, что нужно, не так ли? То, с чем он никак не мог смириться. Если она собиралась уйти, значит, всё, что у них было, было ложью. Но она этого не сделала. Так что, возможно, это не так. «Ты правда была похожа на Индиану Джонса?» — спросил он её несколько минут спустя. На самом деле он хотел спросить: было ли хоть что-то из этого правдой? — Я была... — она снова вздохнула и перевела взгляд на него. На её лице отражался голубоватый свет экрана автомобиля. — Ещё одна вещь, которой мне пришлось пожертвовать. Она сказала это с тоской, как будто вспоминала идиллическое детство. Эдди просто кивнул и потянулся к дверной ручке. Он вышел из машины. На улице была кромешная тьма. Он уже собирался закрыть дверь, но на мгновение замешкался. Сьюзи не сводила с него глаз, и, боже, в них читалась надежда. Тогда— Вспышка перьев. Хлопанье крыльев. Эдди выдохнул. Поднял пистолет. Уволен. — Знаешь, я чувствую его запах на тебе. Фазан упал, описав в небе изящную и неизбежную дугу. Он никогда не думал, что увидит всегда невозмутимую Сьюзи Гласс в шоке. Но она вздрогнула — едва заметно, но резко, — как будто пощёчина причинила бы ей меньше боли. И что-то внутри него сжалось. Не потому, что она была ему чем-то обязана, а потому, что какая-то глупая, упрямая часть его всё ещё хотела быть единственным мужчиной, который прикасался к ней так, словно она была чем-то священным. Дело было не в этом. Дело было не в сексе… Дело было в том, что она позволила кому-то другому прикоснуться к тому, что когда-то принадлежало ему, было его, было отмечено им снова и снова. Что кто-то другой прикасался к её коже, к её волосам — запах чужого одеколона всё ещё витал на нитях её блейзера, как дым. Дело было не в сексе. Он знал, что ей нужен был кто-то другой, чтобы забыть его, в то время как он хотел только одного — чтобы они вместе вспоминали то, что знали только они. Джефф бежал позади него, но Эдди смотрел только вперёд, стиснув зубы. В ушах у него стучала кровь. Всё это до сих пор не даёт мне покоя. Он вскрыл ствол. На холодном воздухе слабо курилась гильза. «Один точный выстрел», — впечатлённо пробормотал Джефф. Эдди не ответил. Потому что его мысли были уже далеко. Сюзи не собиралась уходить. Не хотела уходить. А если бы она осталась, всё могло бы сложиться иначе.     Мороженое в вазочке рядом с ней начало таять, но Сьюзи не двигалась. На экране Дарси неловко стоял в гостиной — слишком высокий, слишком гордый, слишком медлительный, чтобы говорить. Лиззи сверлила его взглядом, полным ярости. Сьюзи выдохнула через нос. Боже. Это было так очевидно — теперь, когда она обратила на это внимание. Дарси, весь из себя оскорблённое достоинство и подавленная тоска. Лиззи, язвительная и блестящая, слишком злая, чтобы признаться в своих чувствах. Неудачное предложение. Недопонимание. Гордость, предубеждение — задумчивый мужчина смотрит на женщину так, словно она одновременно и угроза, и мечта. Сьюзи снова потянулась за ложкой, на этот раз медленнее, и так нахмурила брови, что можно было бы записаться на ботокс. Это было отвратительно, правда. Оскорбительно. Всю свою сознательную жизнь она выстраивала образ, диаметрально противоположный тому, каким его представляла себе Джейн Остин. Она предпочитала жёсткие криминальные романы и строгий крой. Ей не были близки героини в платьях с завышенной талией или с нежной кожей — или вообще с чем-то нежным. И всё же она была здесь — закутанная в шёлк, сжимающая в руке фисташковое мороженое, словно спасательный круг, наблюдающая за тем, как Мэтью Макфэдьен идёт сквозь туман, и видящая Эдварда. Видеть саму себя. Самое неприятное было не в сравнении. Это была чистая правда. Эдвард оказался гордым. Сложным в общении. Глубоко чувствующим, но не склонным выражать свои чувства. А она — что ж, она с самого рождения была склонна защищаться. Остра на язык. Нетерпелива. Быстра и хитра. Не желает ничего отдавать просто так. И всё же... Иногда он смотрел на неё так. Как Дарси. Как будто она была чем-то невероятным и священным. И она ненавидела себя за то, что ей хотелось в это верить. — Я бы с большей лёгкостью простила его тщеславие, — снова сказала Лиззи, потому что Сьюзи перемотала запись. — Если бы он не ранил моё. Сьюзи поставила фильм на паузу — в груди разлилась боль, тупая и горячая. В квартире воцарилась тишина. Недоеденное мороженое блестело. Если бы он не ранил меня. Она откинула голову на спинку бархатного дивана и закрыла глаза. «Знаешь, я чувствую его запах на тебе». Слова прозвучали резко. Холодно. Неподвижно. А потом оно пришло — быстро и безжалостно. Рыдание вырвалось из её груди прежде, чем она успела его сдержать. Затем ещё одно. Она свернулась калачиком, дрожа всем телом, и слёзы, горячие и неудержимые, потекли по её лицу. Она сжала кулаки, вцепившись в ткань пижамных штанов. Она хватала ртом воздух — ей было плохо, она злилась на себя. Это не прекратилось. Это ошеломило её. А потом, так же внезапно, как и началось, — она взяла себя в руки. Втянул воздух. Выдохнул. Нет. Не более. Она моргнула. Села прямо. Вытерла лицо тыльной стороной ладони. С трудом сглотнула — как будто глотала стекло. Выпрямила спину. Сжала челюсти. Она разделилась на части. Как она делала всегда. Раскаяние всё ещё терзало её, упрямое и невидимое. Она не была создана для романтики. Не такой, как Лиззи Беннет. Она выросла, избегая опасностей, а не танцуя. Её мир — это рычаги влияния и последствия, а не признания в любви под дождём. И всё же она позволила ему прикоснуться к себе, как будто это что-то значило. Она позволила себе надеяться — совсем чуть-чуть — ещё на Кипре. В Лондоне. В той уродливой, прекрасной тишине, которая воцарилась после того, как Фредди убежал. И в этом была проблема. Надежда не для таких женщин, как она. Но не для таких женщин, как Сьюзи Гласс, которая знала, что к чему. Она открыла глаза. Нажала на кнопку воспроизведения. Дарси снова извинялся. Он пытался всё исправить. Сьюзи позволила этому случиться. А что ещё она могла сделать? Злиться на экран? Может быть, если она посмотрит его достаточное количество раз, оно перестанет казаться ей зеркалом. А может быть — что ещё хуже — это убедит её в том, что зеркала говорят правду. Рядом с ней под одеялом слабо жужжал её телефон. Сначала она не двигалась. Просто слушала, как он гудит и снова замолкает. Тогда— Бах. Входная дверь распахнулась. “Сьюзи?” Это был её брат. Конечно, это был он. Она снова вытерла лицо — то немногое, что от него осталось.   Джек без лишних слов опустился рядом с ней на диван — он был слишком большим для этого дивана, слишком тёплым, слишком прочным, — но на мгновение это помогло. Она не опиралась на него. Но и она не заставила его сдвинуться с места. Затем, без всякого предупреждения, он обнял её одной сильной рукой и притянул к себе. — Джек... — начала она, напрягаясь. “Заткнись”. Его хватка была железной. Мягкой, но не терпящей возражений. Как тяжёлое одеяло с мнением внутри. Она выдохнула через нос и на секунду положила голову ему на плечо. Они сидели в тишине, мороженое таяло, и «Гордость и предубеждение» прервалось в самый неподходящий момент. Джек нарушил его первым. «Хочешь рассказать мне, что тебя так взбудоражило, будто кто-то украл твою конфету?» Она не ответила. Он искоса взглянул на неё. «Я не видел тебя такой с тех пор, как папа заставил тебя вернуться из твоей кипрской мечты». Она тут же напряглась. Она вырвалась из его объятий, словно от шока, стряхнула его с себя и выпрямилась. На её лице отразилась тревога, прежде чем она успела её скрыть. Джек прищурился. — Сьюз, о чём ты мне не рассказываешь? Она молча смотрела на пустой экран телевизора. «Привет. Давай. Это я». Ничего. Он попытался снова, на этот раз мягче. «Поговори со мной». По-прежнему ничего. Джек выдохнул и запустил руку в волосы. «Боже. Ладно. Пусть это будет чёртово хранилище. Но я знаю это лицо. И что бы это ни было — оно вернулось». Сьюзи резко встала. Отряхнула переднюю часть пижамы, словно это могло избавить её от тяжести всего происходящего. — Убирайся, — резко сказала она. “Нет”. — Отвали, Джек. Он скрестил руки на груди и самодовольно откинулся на спинку стула. «Но я принёс пиццу и выпивку». Она остановилась. Прищурилась, глядя на него. — Какую пиццу? — Половина трюфеля, половина любой другой дряни, которая мне нравится, — сказал он. — И две бутылки того сицилийского красного, которое тебе якобы не нравится. Она закатила глаза, как всегда язвительно. «Ты просто заноза». — Да, — ухмыльнулся он, вставая. — Но я — твоя чума. Она не улыбнулась. Но и выгнать его она тоже не выгнала.   Утро понедельника-- Поля Холстеда всё ещё блестели от росы, а небо над ними было бледным, бесцветным — слишком рано для света, слишком поздно для темноты. Сьюзи ехала быстро, и её машина рассекала туман, как нож. Она не спала. Не ела. В животе у неё всё сжалось от нервов, злости и чего-то ещё, чему она отказывалась давать название. Она припарковалась возле старых конюшен и вышла на холод, слегка проваливаясь каблуками в сырую землю. Её кашемировое кремовое пальто, невероятно дорогое, развевалось за спиной, как знамя. Она не остановилась. Эдди уже ждал меня. Он стоял посреди поля, подняв воротник пальто и выпрямившись во весь рост. Туман клубился вокруг него, словно знал, кто он такой. Слишком поэтично для понедельника. Она подошла, не сбавляя скорости. — Доброе утро, Эдвард, — бодро поздоровалась она. «Доброе утро». Голос не был мягким. Но и не звучал враждебно. Просто нейтральный. Намеренный. «Итак, Сьюзен, чем я обязан такой ранней встрече? Что такого интересного может быть в конюшнях? Хочешь покататься верхом?» Она не стала возражать — просто пошла вперёд, позволив ему следовать за собой. Она прислонилась к дверному косяку, заведя руки за спину, чтобы не задушить его. «Тогда сразу к делу», — сказала она чуть более высоким тоном, который обычно использовала, когда была раздражена. «В рамках общего стремления повысить производительность, — начала она, — мы решили расширить нашу деятельность в вашем поместье. Новая ферма по выращиванию конопли будет находиться под землёй, но мы будем использовать конюшни для доступа и в качестве места для содержания джиннов». Эдди и глазом не моргнул. — Нет, Сьюзи. Этого не произойдёт. Она остановилась прямо перед ним и нарочито спокойно скрестила руки на груди. «Мы согласились съехать при условии, что ты поможешь нам заработать больше денег. Так что, пока мы ждём подробного описания твоего нового бизнес-плана, я просто продолжаю работать». — Сделай это где-нибудь в другом месте, — сказал он уже резче. — В одном из твоих многочисленных владений. «Вам не стоит беспокоиться о том, что я делаю с другими объектами в моём портфолио». «Что меня действительно беспокоит, — ответил он, подойдя чуть ближе, — так это то, что мы договорились о сроках твоего ухода, а теперь ты говоришь о расширении своей деятельности на мою собственность». По полю прокатился приглушённый грохот. Они оба обернулись. Раздался далёкий голос — безошибочно узнаваемый крик Фредди: «У-у-у-у-у!» — Фредди ушёл на рыбалку, — пробормотал Эдди, едва заметно дернув губами. Она поправила ремень на своём пальто без рукавов. «Отлично. Оставайся на связи». Она повернулась, чтобы уйти, и уже шла к своей машине... Но Эдди действовал быстро. Он взял её за руку — нежно, но уверенно. Она слегка вздрогнула от неожиданности, а затем оказалась прижатой к нему. Грудь к груди. Он ничего не ответил. Вместо этого он склонил голову и уткнулся лицом ей в шею, ощущая кожей шелковистые тёмные пряди её волос. У нее перехватило дыхание. Не потому, что она боялась. Но потому что это было так... нежно . Он коснулся носом её кожи — прямо под подбородком, — а затем его губы, мягкие и сводящие с ума, коснулись точки пульса. Она не смела пошевелиться. Не дышал. Ее сердце остановилось. Не было никаких следов присутствия кого-то ещё. На её одежде не было незнакомого запаха одеколона. Только чистый, тёплый аромат её шампуня, а под ним — духи, которые она всегда носила. Дорогие. Интимные. Амбра, ваниль и что-то цветочное, что он не мог назвать, но чувствовал так же хорошо, как дыхание. Эдди слегка усилил хватку, ровно настолько, чтобы она замерла. Она была прижата к его груди, а позади неё виднелась бледно-жёлтая дверь конюшни. Приколотый. Теперь его рука лежала на её талии, пальцы были растопырены, словно он не доверял себе и боялся отпустить. Её сердце быстро и неглубоко билось о его рёбра. Его грудь поднималась и опускалась рядом с её грудью. Он не пошевелился. Ничего не говорил. Он позволил себе вдохнуть её аромат — медленно, размеренно, жадно. Его нос скользнул по её подбородку. Губы коснулись пульса на её шее. Едва ощутимое прикосновение. Одна лишь мысль о нём. Жар охватил её, молнией пробежав по всему телу. Когда он заговорил, его голос был низким и грубым — натянутая струна между сдержанностью и чем-то гораздо более мрачным. “Хорошо”. Потому что больше никого не было. Только она. И когда он наконец поднял голову, его глаза оказались темнее, чем она помнила, — опасными, непроницаемыми. Жар, обида и воспоминания. У неё перехватило дыхание. На полсекунды она потеряла способность двигаться. Не могла думать. Затем инстинкт взял верх. Она толкнула его в грудь — достаточно сильно, чтобы прервать этот момент, но не настолько, чтобы причинить ему боль. Да она и не смогла бы. Его рука опустилась, но взгляд остался прежним. — Ты, наглец... — Её голос дрогнул. Она сглотнула. — Больше никогда так не делай. Эдди даже не дрогнул. Он просто смотрел на неё, стиснув зубы и ровно дыша. — Тебя трясёт, — тихо сказал он. — Нет, — отрезала она. Но она была такой. Внутри всё вибрировало. Её кости. Её кровь. Её равновесие. Она ненавидела его за то, что он заметил. Она ненавидела себя за то, что подпустила его достаточно близко, чтобы почувствовать это. Она поправила пальто дрожащими пальцами. Высоко вздёрнула подбородок. «Если вы прояснили свою позицию, я вернусь к работе», — холодно сказала она. Она не стала дожидаться ответа. Она развернулась на каблуках и пошла прочь — каждый шаг был размеренным, отработанным, как у женщины, которая только что не лишилась самообладания у дверей конюшни. Эдди смотрел ей вслед, стиснув зубы и сжав кулаки. Она не заметила, как он проводил её взглядом. Он не видел, что проигрывает войну. Он не стал дожидаться, пока рассеется туман. Как только она исчезла из виду, он развернулся на каблуках и зашагал обратно через поле, утопая ботинками в мокрой траве. Он едва расслышал голос Джеффа, зовущего его. Не остановился. Не ответил. Он захлопнул за собой дверь особняка и продолжил путь. Прямо наверх. Прямо в ванную. Его пиджак упал на пол. Рубашка осталась на полпути к ванной. Он не стал включать свет. Солнце уже взошло — бледное, равнодушное — и мраморный пол холодил ноги. Он пустил воду на полную мощность. Пар быстро распространился. Заполнил всё пространство. Он вошёл. Пусть огонь обожжёт его кожу. Пусть он сотрёт туман с его тела. Но это не помогло. Потому что он всё ещё чувствовал её запах. Эти чёртовы духи. Шампунь. Её кожа. Теперь он был в его лёгких. В его кровотоке. Он прижался ладонями к кафельной стене, вода стекала по его спине, голова была низко опущена. А потом— Потом он начал трогать себя. Как одержимый. Без пауз. Без изящества. Без стыда. Его грудь тяжело вздымалась. Глаза закрыты. И это была она. Только она. Ощущение её тела рядом с ним. Её волосы — то, как она едва заметно покачивалась, словно натянутая струна. Её дыхание на его шее. Её запах в его ноздрях. Её голос — резкий, шелковистый, дерзкий. Она. Когда он кончил, у него чуть не подкосились ноги — спина выгнулась, челюсти сжались, рука крепко упёрлась в плитку. Разрядка была подобна насилию. Подобна горю. Подобна поклонению. Он захрипел — наполовину задушенный — и выругался. Сердце бешено колотилось. Потом он стоял неподвижно, пока вода смывала всё вокруг, и пытался взять себя в руки, но не мог. Потому что желание всё ещё было.