I. VII. Кто ходит переносчиком, тот открывает тайну

      

Поэма «Кровь и вечность»

      В давние годы, под небом седым,       

Жили два брата — один за другим.

      

В одном утробе, в одном колыбеле,

      

Судьбы их сплетены, но пути — в метели.

      Старший — спокойный, в глазах его свет,

      

Думал о доме, о мире, о лет.

      

Младший — огонь, в сердце гром и пожар,

      

Трон ему нужен, власть, царский дар.

      «Брат! — грянул он, взор огнём озарив, —

      

Твой час угас, мой взошёл на зари!

      

Власть и титул — удел мой отныне,

      

Кровь одна, но воля — моя святыня!

      

Всё, что должно, я вырву, возьму,

      

Ты же канешь в небытие, во тьму!»

      Старший молчал, не искал он кровавых битв,

      

Лишь о семье думал, о детях, о снах живых.

      

Решение спрятаться принял в тот миг, и

      Навсегда обрёк на страданье детей своих.

      Страхом овеял он их новый путь,       

Нет теперь места им в старом краю.

      

Бегут они прочь,

      

О спасении моля.

      

И прячутся,

      

прячутся вновь,

      

Не зная когда,

      

Младший заглянет, косою гремя.

      

Смерть принесет он с собою — разрушения, боль.

      

Не оставит потомков он старшего.

      

Ни одного.

      

      Изничтожит он всех, вскроет их кровь.

      

Братоубийством закончит он бой.

             

***

             

Но в ночь, когда небо скрыла туманная пелена,

      

Странник явился в дом старшего — изранен, едва дышит, но воля крепка.

      

      Колдун старинный, от погони бежал,

      

Тайны веков в сердце своём сохранял.

      

«Спрячь меня, спрячь, — шептал он тогда, —

      

И не будет страшна тебе никакая беда».

      

      Старший взглянул — в глазах ужас и страх,

      Но мысль о детях кричала в ушах:

      

      «Спаси мой род! — вскричал он, сжимая кулак, —

      Чтоб не прервалась кровь, чтоб не сгинул наш знак!

      Пусть живёт мой дом, пусть дети растут,

      Даже если кровь твоя в них найдёт свой приют!»

      

      И свершилась сделка — в круге из тьмы,

      Кровь их смешалась, как две реки в сны.

      Колдун прошептал заклинание, в голосе — звон,

      И род тот продолжился, но в нём — тайный закон.

      

      Сквозь века идут потомки теперь, не сгинут вовек,

      

Но в каждом их взоре — отсвет таинственный тех лет.

             

***

             

И годы летят, как листья в ветрах,

      

Род тот живёт, но в нём — вечный страх.

      

Предок их спит под камнем холодным,

      

Но кровь его течёт, как поток бездонный.

      

      Колдун ушёл, но дух его жив,

      

В каждом потомке — его призыв.

      

И когда-нибудь, в час роковой,

      

Сделка всплывёт, как призрак ночной.

      

И плата придёт, и спрос будет строг —

      

Таков тот закон,

      

Таков их рок.

             

Создана: примерно в XV–XVI веках, возможно, более ранние годы.

Автор: неизвестно (предположительно чистокровная семья Л.)

Где содержится: включена в общие сказки и басни для волшебников (1870–1910 г.) под волшебным издательством «Мерлин_Маг», ранее передавалась из уст в уста — есть подозрение, что в процессе устного хранения, утратила некоторые абзацы.

Правдивость историй: не ясна, исторических подтверждений, как таковых нет.

Автор записи: М.К.Т.

             Что испытывает человек в миг, когда осознаёт свою ошибку? Поначалу — лишь лёгкое, едва уловимое разочарование, похожее на прохладный ветерок, пробежавший по коже. Но если речь идёт об ошибочном суждении о другом человеке, это чувство разрастается, превращаясь в тяжёлый, давящий ком где‑то в груди.              Осознание обрушилось, словно глухой удар в рёбра, разрывая изнутри, что‑то хрупкое, едва державшееся. Обманываться не хотелось — ведь самообман, как известно, удел лишь недалёких людей. А Фред Уизли к таковым себя никак не причислял.              Он был шутником, безусловно. Порой — бесшабашным балбесом, способный вывести из себя и старшего брата, и мать. Но уж точно не глупцом, неспособным разглядеть истинные намерения, скрытые за маской невинности, за этим нарочитым хлопаньем глаз и сладкими речами.              И всё же его обвели вокруг пальца. И кто? Та самая пуффендуйка, которая в начале сентября носилась по полю так, будто намеревалась пришибить кого‑то своей метлой.              Теперь же она, вместе со своей командой, сумела вырвать победу у их факультета.              Ливелия Джейн Тьюксбери.              Фред теперь чётко помнил её имя. Но от этого легче не становилось.              Каждый раз, когда речь невольно заходила о ней, а взгляды случайно пересекались в Общем зале, Фреда охватывало раздражение — тягучее, настойчивое, словно вязкий туман, медленно заполняющий всё внутри. Оно разрасталось, клубилось, смешиваясь в причудливый, противоречивый коктейль чувств, где невозможно было разобрать, что же задевало его сильнее.              То ли то, что Лив умолчала о грядущем матче с их командой — хотя, быть может, она и вправду не придала этому значения, уж таков был её характер. То ли то, что все её рьяные попытки заполучить место загонщика, как выяснилось, были неразрывно связаны с Седриком Диггори.              С тем самым парнем, от которого без ума была вся школа. Девушки вздыхали, вознося его на пьедестал, воспевая его внешность и характер так, словно рядом с ними не человек, а само божество.              Фред же пребывал в искреннем замешательстве, сквозь которое неумолимо пробивалось тлеющее раздражение на Лив.              Близнецы довольно быстро перестали сокрушаться из‑за того, что их команда узнала о матче последней. На удивление Седрик подошёл к их команде — в тот самый день, когда между близнецами и Лив вспыхнула размолвка. Диггори попытался разъяснить возникшее недоразумение. Братья мгновенно догадались: его явно подослала сама Тьюксбери, наверняка пожаловавшись на обвинения Гриффиндора в адрес Пуффендуя.              Но от Седрика они так и не услышали ничего существенного в адрес них самих. Он лишь перекинулся парой слов с Вудом и ушёл, оставив Джорджа погружённым в раздумья, а Фреда — с полыхающим внутри раздражением от одного вида капитана команды Пуффендуя.              А после состоялся матч. И Фреда необъяснимо передёргивало всякий раз, когда он замечал вместе Седрика и Лив — особенно, когда они хлопотали вокруг товарища, на которого тоже умудрился напасть дементор.              Он ловил взгляды Лив, устремлённые на капитана её команды. Видел, как она украдкой смотрит на него, как держится рядом. Всё выглядело совершенно естественно, но Фред в каждом её движении, в каждом повороте головы улавливал явную симпатию к Диггори.              И это бесило. Безмерно.              Ведь Лив казалась ему иной. Той, кто не гонится за внешней оболочкой, кто не поддаётся очарованию известной персоны. Она словно стояла в стороне от привычного кокетства и жеманства, которые Фред нередко наблюдал даже среди охотниц своей команды.              Лив была проста — в самом прекрасном, редком смысле этого слова. В ней жила неукротимая энергия, пульсирующий энтузиазм, способный поджечь внутренний фитиль Фреда одним лишь взглядом, словно чирканьем спички о коробок. С ней дышалось легко, почти невесомо — будто вся тяжесть мира растворялась в воздухе, оставляя лишь чистую, прозрачную радость бытия.              На тренировках, а позже и во время кратких вылазок, чтобы взглянуть на теплицу издали, Фред ощущал, как в нём разгорается особое воодушевление. Лив напоминала искру, от которой вспыхивало всё более яркое пламя в костре его неуёмной жажды действовать, изобретать, превращать смех в подлинный символ жизни, а не в признак легкомыслия.              Она не осуждала их затеи. Даже безумную идею с зельем, меняющим голос, приняла с живым интересом. И Фред явственно чувствовал — сотней тончайших иголок покалывало пальцы, — что Лив способна на большее. Одна лишь её задумка с ключом говорила о недюжинной изобретательности.              Он отчётливо помнил тот миг, когда в нём вспыхнуло внезапное, нетерпеливое желание: предложить Лив поработать вместе над зельем. Не было времени взвешивать «за» и «против» — мысль родилась и тут же потребовала воплощения (которое не состоялось из-за появления вредного Перси!).              Может, он просто хотел продлить их сотрудничество? Превратить его в ту самую дружбу, об отсутствии которой Лив вскоре им обмолвилась?              Теперь Фред и сам не мог ответить на эти вопросы. Всё перемешалось в тот момент, когда он задал ей резкий, гневный вопрос о Седрике. Он увидел, как она смутилась, как поспешно отвела взгляд, пытаясь скрыть ответ.              Но он всё понял. Всё увидел без слов.              И в этот миг что‑то внутри оборвалось с тихим, болезненным треском.              Образ Лив — независимой, свободной от любовных увлечений девушки — рассыпался вдребезги. Осколки разлетелись во все стороны, и Фред тщетно пытался отыскать среди них истину. Где была настоящая Лив? Было ли хоть одно её слово искренним?              Опустошённость пришла первой — холодная, безмолвная. Затем её сменила злость, острая и жгучая. А следом навалилось глухое, тревожащее раздражение, которое никак не желало отступать.              Фред кипел от раздражения — и на Лив, обманувшую его ожидания, и на Седрика, вновь вознесённого на пьедестал чужих чувств, и на самого себя. Почему он никак не мог отпустить эту ситуацию? Почему продолжал прокручивать её в голове, тратя нервы на то, что давно следовало бы забыть?              И что злило больше всего — даже узнав о её влюблённости в Седрика, он не мог смотреть на Лив так, как смотрел на прочих девушек, томно вздыхавших по Диггори.              Не мог. Никак не мог.              Лив по‑прежнему казалась ему непохожей на других. В ней жила та самая изюминка, что невольно цепляла, будоражила воображение. Она продолжала удивлять — то неожиданной решительностью, то странными, но поразительными поступками.              Вспомнилось, как она вела себя в лазарете: с какой спокойной уверенностью взяла на себя некоторые обязанности Помфри, как сумела укротить гнев целительницы одним лишь делом, без лишних слов и оправданий. В тот день Лив выглядела… иначе. Взрослее. Мудрее. И словно бы обремененной, какой‑то невидимой тяжестью.              Это была не та Лив, с которой они тайком пробирались в теплицу или дурачились на тренировках по квиддичу. Но в то же время — совершенно та же самая. Просто на мгновение сбросившая привычную живость и неукротимую энергичность.              И это невольно завораживало Фреда. Злость из‑за проигранного матча давно отошла на второй план, уступив место щекочущему, настойчивому интересу. Он ловил себя на том, что снова и снова возвращается мыслями к ней, мечется между догадками и предположениями, пытается разгадать, какая она на самом деле.              Но всякий раз его размышления упирались в одно и то же имя.              В Седрика.              «Ну почему, Мисс Жизнь, почему?» — вопрос вонзался в сознание, словно раскалённое остриё, не давая покоя. Фред украдкой поглядывал в сторону пуффендуйского стола, где среди однокурсников сидела Лив.              Она оживлённо общалась с друзьями, то и дело заливаясь смехом. Сегодня девушка выглядела особенно цветущей — вопреки концу хмурой осени, вопреки пронизывающему ветру, что всё настойчивее напоминал о приближающейся зиме.              «Почему тебе нравится этот идиот Диггори? — мысленно вопрошал Фред, — «он же скучный и совершенно пресный. Разве с ним можно вести по‑настоящему живой разговор? Разве он…»              Мысль оборвалась — тихий шёпот брата ворвался в разгорячённое сознание:              — Хватит глазеть. Дыру в ней прожжёшь.              Джордж говорил спокойно, без тени осуждения. Он давно привык к пылкой натуре брата, к его порывистым поступкам и вспыльчивому нраву.              Фред вздрогнул, резко отвёл взгляд. На мгновение он встретился глазами с братом — в этих голубых омутах не было насмешки, лишь тяжёлое, почти осязаемое понимание того, к чему сам Фред так и не смог прийти. И, кажется, не был готов прийти в ближайшее время.              Старший из близнецов отвернулся, едва заметно покачав головой. С раздражением подцепил вилкой кусок утренней глазуньи, но еда словно встала поперёк горла — каждая попытка проглотить её отдавалась неприятным спазмом.              Он жевал с нарочитым ожесточением, упрямо глядя куда угодно, лишь бы не в сторону пуффендуйского стола. Только не туда. Фред мог бы отшутиться, перевести разговор, затеять беседу с кем‑нибудь из друзей — но мысль о сегодняшней дате сковывала его, лишала привычной лёгкости. Внутри нарастало ощущение тугого, нервного узла, что стягивал всё внутри, не позволяя обрести хоть каплю самообладания.              Единственное, на что он надеялся — не увидеть…              Дверь Большого зала тихо хлопнула, впуская опоздавшего студента. Фред невольно скосил глаза — и почувствовал, как последняя струна его и без того расшатанного душевного равновесия дрогнула и натянулась до предела.              По залу стремительно пронёсся Седрик Диггори, укутанный в тёплую мантию. Его движения, несмотря на спешку, оставались плавными, почти невесомыми — казалось, он скользил, а не шёл.              Фред невольно поморщился, заметив, как Алисия и Анджелина, словно заворожённые, проводили его взглядами.              — О, у него что‑то в руках, — заметила Спиннет, и Фред невольно напрягся.              Действительно, староста Пуффендуя направлялся к своему столу, сжимая в руках небольшую коробочку.              Чужая дата вспыхнула в сознании Фреда, застучала в висках монотонным, навязчивым ритмом. Он не мог оторвать взгляда от Седрика, следил, как тот приближается к пуффендуйскому столу, окликая Лив.              Она тут же прервала разговор с подругами, обернулась. Седрик что‑то говорил ей — Фред не слышал слов, но видел, как меняется её лицо. Сначала — смятение, лёгкая тень недоумения. Потом — нежный румянец, расцветший на щеках. А когда Диггори протянул ей ту самую коробочку, Лив и вовсе растерялась, словно не знала, что делать.              Девушки, сидевшие рядом, тут же пододвинулись ближе, сгорая от любопытства. Лив же поставила шкатулку на стол и открыла.              В тот же миг по залу разлилась тоненькая трель — музыкальная шкатулка заиграла нежную мелодию. Разговоры вокруг стихли; многие невольно повернули головы в сторону пуффендуйского стола, прислушиваясь к переливам звуков.              Фред мгновенно вспомнил. Это была та самая шкатулка, о которой Тьюксбери обмолвилась тогда в лазарете — в той непринуждённой беседе с напарником‑загонщиком. От этого факта злость на Диггори вспыхнула с новой силой. Лив даже не сказала, мечтает ли она сама об этом, как он уже исполнил ее возможное пожелание!              — Ничего себе. Они встречаются, что ли? — воскликнула Алисия с неподдельным удивлением.              Фред едва не прикусил язык. Слова Спиннет резанули по нервам, будто острый клинок.              Кэти спокойно вмешалась в разговор:              — Нет, у Тьюксбери сегодня день рождения. Я слышала, как её с утра поздравляют. Видимо, у Диггори подарок только сейчас добрался — вот он и решил поздравить девушку в Общем зале.              Охотницы тут же оживились. Заговорили о том, как приятно было бы получать подобные подарки от капитана команды, лукаво поглядывая на Вуда, который упорно делал вид, что ничего не замечает. Потом перешли к обсуждению самого подарка — что же именно Седрик преподнёс Лив? Их голоса сливались в лёгкий, весёлый гомон, а Фред всё ещё сидел, сжимая вилку так, что побелели пальцы, и смотрел, как Лив с едва уловимой улыбкой поглядывает на подарок Седрика.       Джордж вновь бросил взгляд на брата. Фред по‑прежнему ковырял вилкой глазунью с беконом, так и не притронувшись толком к еде. Лицо его было мрачнее тучи.              — Ты из‑за этого сегодня такой дёрганый? — спокойно спросил Джордж.              Фред скосил на него взгляд — в голубых глазах вспыхнул раздражённый огонёк, но он промолчал. С кем угодно он мог бы отшутиться, огрызнуться, пустить в ход своё привычное острословие. Но не с братом, что был, как его зеркальное отражение. В Джордже была та особая, почти мистическая сила, что всякий раз лишала Фреда желания сопротивляться, заставляла прислушиваться к его словам и порой — что уж скрывать — удерживала от опрометчивых поступков.              — Ты вспоминаешь, что она попросила у нас на свой день рождения? — не отступал Джордж, мягко, но настойчиво продолжая разговор.              И Фред сдался. Медленно кивнул, на мгновение, прикрыв глаза. Потому что дело было не просто в воспоминаниях.              Он помнил. Всё это время помнил о том, что Лив у них попросила.              — Форд «Англия», — произнесла Лив таинственным шёпотом, и в её глазах заплясали озорные огоньки, словно звёзды в ночном небе, — я хочу посмотреть на машину вашего отца. Знаю, что она до сих пор где‑то в лесу, но никак не могу её отыскать. Уверена, вы‑то точно в курсе, где она прячется.              — Чего?! — Фред аж воздухом подавился от неожиданности. Лив, ничуть не смутившись, добродушно похлопала его по спине, и на миг в груди у него всё странно перевернулось.              — Зачем тебе машина нашего отца? — настороженно спросил Джордж. Оба брата отлично помнили, чем закончилась история с «фордиком».              Тьюксбери тяжело вздохнула, обведя их взглядом, в котором ясно читалось: «Ну и тугодумы же вы!».              — Да просто посмотреть хочу, — пояснила она, невинным жестом подняв руки, будто сдаваясь, — понимаете, вблизи я никогда не разглядывала машины. А уж зачарованные колдовством — это вообще невероятная редкость! — её голос зазвенел от восторга, но тут же она сдержалась, кашлянула и приняла серьёзный вид, — ваш отец — гений. Мне бы очень… очень хотелось хоть чуть‑чуть прикоснуться к его творению, понять, как оно устроено. Я уже весь Тёмный лес облазила в поисках, а машина словно сквозь землю провалилась, — добавила она с глубоким вздохом. Затем вновь взглянула на братьев с почти детской мольбой: — вы — моя последняя надежда.              Джордж удивлённо покачал головой. Он не мог припомнить, чтобы сам, когда‑либо так увлекался отцовской машиной. Фред хмыкнул — ему было приятно слышать, что кто‑то считает их отца гением — но парень не смог удержаться от насмешливого вопроса:              — И ты всерьёз решила, что мы обязательно знаем, где она?              Лив метнула на него взгляд, полный саркастического изумления.              — Ты серьёзно? Близнецы Уизли и чего‑то не знают? — она покачала головой, и золотистые кудри волнами рассыпались по плечам, — тогда мне стоит выпить придуманное вами зелье, если я не права.              — О, так ты всё‑таки не против? — весело откликнулся Фред.              Их взгляды скрестились. В голубых глазах каждого вспыхнул озорной вызов, искра соперничества и безудержного веселья. И в этой молчаливой игре Лив одержала безоговорочную победу.              Конечно, братья в итоге пообещали показать ей машину в день рождения — и Лив буквально расцвела от радости. В тот миг она, пожалуй, сияла ярче, чем во время их тайных вылазок, чтобы посмотреть на запретную теплицу издали или совместных тренировок по квиддичу.              Но потом случилась та самая ссора. Правда Лив вырвалась наружу, и обещание, такое тёплое и искреннее, растворилось в череде однообразных дней. Они тянулись друг за другом, словно серые тени, накапливая в душе Фреда раздражение и глухую злость.              И всё же он не мог забыть её просьбу. Порой отчаянно хотел — но воспоминания упорно всплывали в памяти, царапая сознание.              Сейчас же Фред наблюдал, как Лив поднимается из‑за стола. Она по привычке дурачилась — но теперь уже с Диггори. Энергично пожала ему руку, так что та слегка задрожала, вызвав дружный смех за пуффендуйским столом. Потом, почти невесомо, приобняла парня — видимо, в знак благодарности за подарок.              Но в её глазах по-прежнему плясали те самые озорные искорки — неугомонные, задорные, от которых невозможно было оторвать взгляд.              Фред невольно поморщился. Он стиснул зубы так сильно, что почувствовал резкую боль в эмали — будто сама мысль о происходящем вонзилась в него острыми осколками.              Её просьба с машиной — такая простая, почти детская — теперь казалась ничтожной на фоне того ажиотажа, который вызвал Седрик, примчавшийся с маленькой коробочкой в руках.              — Да, помню, — негромко произнёс Фред, наконец возвращаясь к своей тарелке с остывшей глазуньей и беконом. Каждый проглоченный кусок оставлял во рту горьковатый привкус, — но, видимо, ей это уже не нужно.              Он отпил остывший чай, поморщившись. Всё вокруг вдруг стало противным — еда безвкусной, напиток — пресным, а сам воздух будто пропитался раздражающей горечью.              Джордж едва сдержал улыбку, наблюдая, как брат едва не давится едой, изо всех сил изображая безразличие.              — Не скажу, что она прямо‑таки сияет от счастья из‑за подарка Диггори, — мягко поддел он, заставляя Фреда прищуриться.              — Тогда тебе не мешало бы позаимствовать очки Поттера, братец, — огрызнулся Фред, упорно избегая взглядом дальний стол в Общем зале, — ты, видать, не заметил, как она вся зарделась, едва он подошёл.              Джордж вопросительно изогнул бровь:              — С каких это пор ты стал таким знатоком девичьего румянца, Дред? — в его улыбке сквозила едва уловимая насмешка; он явно наслаждался тем, как в потухших было глазах брата вновь вспыхнул раздражённый огонёк. Наклонившись ближе, он понизил голос так, чтобы их разговор не достиг ушей остальной команды: — на третьем курсе, когда ты страдал из‑за Спиннет, бегавшей за Вудом, ты не проявлял подобной наблюдательности.              Фред раздражённо фыркнул, толкая брата в бок:              — Ладно, ученик превзошёл учителя, гремлин ты рыжий, — он на миг скользнул взглядом к пуффендуйскому столу, но там уже всё успокоилось — Седрик присоединился к разговору, и суета улеглась, — отстань от меня, а?              Джордж покачал головой, не отводя взгляда. Его слегка задевало, что уже некоторое время брат изо всех сил пытается изобразить, будто ничего не происходит с ним. Хотя на самом деле произошло очень и очень многое.              — Не‑а, не отстану, — задиристо толкнул он Фреда в ответ, вынуждая посмотреть на себя, — хватит корчить из себя героя мелодрамы, Дред. В мотивах Мисс Жизнь нет ничего ужасного — и ты это прекрасно знаешь. Мы ведь тоже не всё ей рассказываем. Вряд ли она держит на нас обиду. А насчёт квиддича…              — Эй, я вовсе не злюсь на их победу, — нахмурился Фред, — снитч‑то не она поймала.               «А снова этот проклятый Диггори…» — пронеслось у него в голове.              — Давай уж тогда признайся, что злишься на Перси из-за того, что он дружил с ней в детстве, а мы — нет, — с язвительной усмешкой напомнил Джордж, воскрешая в памяти тот давний разговор, где они впервые коснулись темы Лив и её старой дружбы.              Фред, услышав слова брата, невольно вспомнил тот странный диалог со старшим братом. Воспоминания до сих пор будили в нём смутное, неуютное смятение, словно незакрытая рана, время от времени ноющая изнутри.              — Я вообще ничего не понимаю, ни единого тролля! — возмущался Фред, пока они с Джорджем, в один из дней, пойманные после отбоя старшим братом, что ждал их у дверей, заходили обратно в пустую гостиную, — как Мисс Жизнь могла дружить с тобой?!              Слова вырвались сами — вопреки твёрдому решению не говорить и даже не думать о Лив. Но вопрос о её дружбе с занудным Перси давно свербил в голове, превратившись в назойливый сквозняк, от которого не укрыться.              Перси обернулся, бросив на него взгляд, полный сдержанного раздражения и искреннего недоумения.              — Мисс Жизнь — это та самая девушка, с которой ты дружил в детстве, — пояснил Джордж, уловив замешательство брата.              — Вы это придумали? — резко откликнулся Перси, даже не дожидаясь ответа, — только от вас можно ожидать подобной нелепицы.              — Эй! — вскинулся Фред.              — А насчёт того, почему она дружила со мной… — Перси остановился посреди гостиной, скрестив руки на груди с видом непреклонного судьи, — так потому, что она была в разы спокойнее двух неугомонных сорвиголов, чья главная цель — разнести дом в щепки и попутно прихватить что-нибудь ещё.               «Мисс Жизнь‑то?!» — мысленно ахнул Фред, чувствуя, как в нём разгорается любопытство, которое на этот раз он не стал гасить, — «неужели правда? Как же она из тихой девочки превратилась в настоящую Бомбарду замедленного действия?»              Но прежде чем Фред успел озвучить свои мысли, Перси продолжил, и голос его звучал мрачно:              — К тому же, нас свела мать. Двое детей неизбежно найдут общий язык в одном помещении.              — А‑а, дружба поневоле, — с лёгкой усмешкой поддел Джордж, тут же поймав на себе яростный взгляд старосты школы.              — Ничего поневоле не было, — отрезал Перси, сверля близнецов суровым взором, — если бы она не хотела — не дружила бы. Вы не знали её тогда, так что ваши шуточки здесь неуместны.              — Тогда я вообще ничего не понимаю, — наконец вклинился Фред, хватаясь за слова, словно за спасательный трос, — ты сам говорил, что у них в доме бывали и ты, и Чарли, и Билл. Почему нас не было? Мы ведь её ровесники, разве нет?              Перси сощурился, глядя на Фреда так, будто тот выдал величайшую глупость на свете. Его голос, острый, как лезвие, разрезал воздух:              — Ты забыл, как вы взорвали навозную бомбу под креслом тётушки Мюриэль на рождественском ужине?              Но Фред не растерялся:              — А ты забыл, как она без устали поносила отца, твердя о нашей нищете и «жалкой жизни того, кто любит магглов»? — он пристально смотрел на слегка покрасневшего от смущения Перси, затем спокойно добавил: — это была воспитательная мера. И, честно говоря, родители только обрадовались, когда она перестала наведываться к нам каждый месяц, особенно на Рождество. Они потом ещё со смехом вспоминали эту историю.              Перси качнул головой, на миг прикрыв глаза, словно собираясь с мыслями. Когда он заговорил снова, голос звучал тише:              — Оставим это. Я лишь хотел сказать… — он сделал паузу, взвешивая каждое слово, — не везде есть место для шуток. Мама не знала, как вы поведёте себя там. Опасалась, что вы снова устроите какую‑нибудь выходку. А в том доме ваше знаменитое чувство юмора было бы совершенно не к месту.              — Нет, я ни на кого не злюсь, — пробормотал Фред, отмахиваясь от назойливых воспоминаний. Но осколок прошлого по‑прежнему скреб сердце, не давая затянуться ранке в груди.              Джордж пристально посмотрел на брата, пытаясь уловить ту ускользающую мысль, что вечно терялась в вихре его бурных, переменчивых эмоций.              Фред лишь покачал головой. Проблема была до обидного проста: он не знал, как вернуть утраченное общение. Нужно ли оно Лив после их ссоры и месяца молчания? Вспоминает ли она те беззаботные дни, когда им было так весело втроём?              Вспоминала ли она их яркие тренировки, где смех лился рекой, а энергия била через край? Их дерзкое «ограбление гробницы Спраут», едва не обернувшееся провалом?              Что ему делать теперь? Резко подойти и возобновить разговор? Ждать подходящего момента? Или всё‑таки извиниться? А если да, то как? И захочет ли Лив принять его попытки примирения?              Впервые Фред оказался в тупике. Он чувствовал себя нелепо, глупо, отчего и ходил всё время раздражённым. Старался выбросить прошлое из головы, но неизменно возвращался к нему, стоило лишь взглянуть на дальний стол в Общем зале.              Хотя… сегодня её день рождения. Говорят, в такие дни случаются чудеса. Возможно, сделать первый шаг сейчас будет не так страшно.              Впервые за долгое время Фред ощутил робкое желание вырваться из того болота, в которое сам себя загнал мыслями о Лив.              Может, у него получится не просто вернуть прошлое, а создать что‑то новое? Построить настоящую дружбу вместо той хрупкой договорённости двух предприимчивых умов.              И всё же…               «Как было бы проще, если бы она не была влюблена в этого Диггори», — снова подумал Фред, не понимая, почему её чувства к Седрику так болезненно колют изнутри.              На многие вопросы он пока не находил ответов — и, к сожалению, ещё не был готов их искать.              

***

             — Дементоры — создания, появившиеся несколько тысяч лет назад. Они возникли из тёмной магической энергии, которую в те времена именовали маной, — негромко, но отчётливо произносила Лив, стоя перед классом с развёрнутым пергаментом в руках. Она зачитывала свой доклад — наконец‑то завершённый, тщательно отредактированный и выверенный до мельчайших деталей, — то же самое относится и к боггартам, если рассматривать их в сравнительном аспекте…              Её речь прервало тихое покашливание. Лив вздрогнула, сбилась с мысли и обернулась, пытаясь отыскать источник звука.              Профессор Люпин, облокотившись на оконную раму, смотрел на неё с мягкой, но непреклонной настойчивостью.              — Мисс Тьюксбери, при выступлении, пожалуйста, сохраняйте зрительный контакт со слушателями. Все здесь собрались послушать вас, а не то, что написано на пергаменте.              Лив приподняла бровь, удивлённо глядя на профессора. Раньше он слушал доклады учеников в точно таком же темпе — и никому не делал замечаний насчёт «зрительного контакта».              Так чем же она особенная?              Восприняв это как негласный вызов, девушка откашлялась, откинула за спину кудрявые пряди и с нарочито серьёзным выражением лица продолжила:              — То же самое относится и к боггартам, если рассматривать их в сравнительном аспекте, — она замерла, медленно обводя взглядом аудиторию. Помимо пуффендуйцев здесь сидели и гриффиндорцы. Спустя пару секунд Лив вновь склонилась к пергаменту и чётко произнесла: — они появились так же, как дементоры, но обладают меньшей силой, поэтому способны проявлять энергетическую оболочку лишь в присутствии живого существа.              Она снова замолчала, выдерживая паузу и старательно поддерживая этот самый «зрительный контакт».              Гвен, наблюдавшая за подругой, едва заметно закатила глаза, словно говоря: «ну вот опять». Седрик, напротив, лишь мягко улыбнулся. За время совместных тренировок по квиддичу он успел привыкнуть к тому, что реакции Лив на любые замечания всегда были… своеобразными.              Где‑то сбоку раздался приглушённый смех. Лив мгновенно уловила, чьи это голоса. Прикрыв губы пергаментом, она заметила, как близнецы Уизли прыснули от смеха, а затем тут же сделали вид, будто ничего не произошло.              Вот кто всегда поддержит её лёгкое баловство — даже если в душе ещё хранит обиду.              Люпин тяжело вздохнул. Он терпеливо выдержал ещё пару подобных пауз, прежде чем мягко, но твёрдо попросил:              — Мисс Тьюксбери, пожалуйста, дочитайте доклад в более спокойном темпе.              Лив, внутренне торжествуя от маленькой победы над профессором, едва заметно усмехнулась.              Но, как вскоре выяснилось, всё оказалось куда сложнее, чем казалось.              — Мисс Тьюксбери, я попрошу вас задержаться после занятия. Это касается пропущенного вами зачёта, — произнёс профессор, и Лив невольно тяжело вздохнула, опускаясь на своё место.              — А в честь дня рождения никаких уступок не будет? — вырвалось у неё. Она тут же прикусила губу, частично прикрыв лицо волнистыми прядями.              Слова прозвучали дерзко, почти вызывающе. В классе повисла напряжённая тишина — ученики замерли, с любопытством ожидая, как отреагирует преподаватель.              Люпин лишь усмехнулся, покачав головой, словно его позабавила эта откровенная наглость.              — Решим это после беседы с вами, мисс Тьюксбери, — ответил он с лёгкой иронией.              Лив кивнула, понимая: от разговора не отвертеться. Она вновь обратила внимание на профессора, который уже перешёл к рассказу о дементорах — теперь он подробнее объяснял, как существа, рождённые из чужой негативной маны, оказались под властью Министерства.              Ученики оживились, засыпая Люпина вопросами об инциденте с Гарри Поттером на матче. Профессор терпеливо разъяснял, почему дементорам жизненно необходимо держаться ближе к Азкабану — чтобы находить пропитание и сохранять свою сущность.              Лив слушала вполуха. Готовя доклад, она изучила немало источников и теперь прекрасно знала всё, о чём говорил профессор. Её взгляд то и дело скользил к окну, где серое, хмурое небо обещало скорый холодный дождь.               «День рождения, называется», — мысленно вздохнула она, когда, наконец, прозвучало долгожданное объявление об окончании занятия.              Несмотря на внешнюю браваду, внутри у Лив всё сжалось. Она изо всех сил старалась не выдать волнения, но тело предательски покалывало мелкими иголочками, а воздух вокруг словно дрожал от напряжения, сгустившегося в комнате.              Ученики неспешно собирались, шурша пергаментами и переговариваясь вполголоса. Лив оставалась на месте, подперев щеку ладонью, и молча наблюдала, как пустеет класс. С каждой секундой нервозность нарастала, пульсируя в висках учащённым сердцебиением.              Вдруг раздался едва уловимый щелчок — будто кто‑то приглушил звуки внешнего мира. В классе воцарилась непривычная, почти звенящая тишина. Лив невольно сглотнула.               «Всё ясно. Поставил заглушающее заклинание», — мелькнуло у неё в голове. Она подняла взгляд на профессора: он стоял, сжимая в руке палочку, и внимательно смотрел на неё.              Глубоко вздохнув, Лив расправила плечи, словно стряхивая с себя липкую пелену растерянности. Медленно поднялась и сделала несколько осторожных шагов вперёд, стараясь сохранить насмешливый тон:              — Ну что, профессор? Или вы позвали меня поиграть в молчанку? — она бросила на него дерзкий взгляд, заметив, как Люпин убирает палочку во внутренний карман мантии. Его глаза скользнули по ней, пока она без тени смущения запрыгивала на парту, свесив ноги.              — Лив, перестань обращаться ко мне так официально хотя бы сейчас. Я не затем поставил заглушающее заклинание, — устало произнёс он, опёршись на преподавательский стол.              Девушка усмехнулась, чувствуя, как внутри разгорается привычное озорство.              — О, конечно. Чтобы никто не прознал о вашей запретной связи с ученицей, — она с тайным удовлетворением отметила, как профессор слегка нахмурился и покачал головой.              — Мерлин, Лив… Ты говоришь точь‑в‑точь как твоя мать в её подростковые годы. Агнесс никогда не выбирала выражений, — Люпин вновь окинул её внимательным взглядом, словно выискивая в чертах лица отголоски былой поры. Лив, уловив этот взгляд, едва заметно поморщилась.              — Зато мама рассказывала, насколько ты всегда был сдержан в выражениях, — парировала Лив без тени сомнения, метко попадая в цель, — даже не пытался одёрнуть своих дружков, когда они перегибали палку.              Люпин тяжело вздохнул. Он никогда не был склонен к яростным спорам, и Лив мгновенно почувствовала, что теперь держит бразды разговора в своих руках.              — И вообще, как тебя с твоей особенностью взяли в учителя? — продолжила она, не давая ему опомниться.              Люпин ответил кривой усмешкой:              — Агнесс интересовалась?              — Мама интересовалась не только этим, — Лив закинула ногу на ногу, устраиваясь на столе поудобнее, — она хотела знать, как человек, который мог помочь Сириусу Блэку бежать, оказался в Хогвартсе.              — Я не помогал ему бежать, — резко оборвал её Люпин.              Лив лишь вздохнула и продолжила, словно не слыша:              — Ещё она недоумевала, как тот, кто вечно поджимал свой волчий хвост и избегал любого нормального общения с семьёй, смог стать преподавателем. И неужели в Хогвартсе настолько всё плохо, что даже оборотень сойдёт за учителя? — она на мгновение замолчала, переводя дух, а затем добавила: — у мамы ещё много вопросов — и все они перемежаются с весьма красочными выражениями. Могу продолжить, если хочешь…              — Не стоит, — оборвал её Люпин, и в его голосе впервые прорезались жёсткие нотки, — я не собираюсь ссориться с сестрой через тебя, Лив.              — Но и на её вопросы ты отвечать не собираешься? — уточнила девушка, склонив голову набок.              — Нет. И можешь не передавать, что она сказала бы в ответ. Я и так это прекрасно знаю.              Лив кивнула, поглядывая на Римуса Люпина — преподавателя по защите от тёмных искусств; человека, знающего своё дело лучше последних преподавателей за несколько лет, и одновременно с этим, являющимся еë дядей.              Это был ещё один из тех невероятных фактов о её семье, о котором знали лишь единицы — те, кто, когда‑то был близок к семейству Люпинов.              Агнесс (ранее Люпин), старшая сестра Римуса, оказалась в тени трагедии, разыгравшейся по вине неосторожных слов Лайелла Люпина об оборотнях — именно они невольно привели к нападению, навсегда изменившему судьбу её младшего брата.              Лив никогда не погружалась глубоко в эту историю. Из обрывочных рассказов дедушки она знала лишь немногое: отношения между братом и сестрой разладились после того, как Римус получил проклятие оборотня. Мама Лив словно отстранилась от младшего брата, и в её сердце не нашлось места для прежней родственной близости.              Честно говоря, Лив и сама не знала, как относиться к дяде, внезапно появившемуся в стенах школы, где она училась. Раньше он ограничивался поздравительными открытками на день рождения и редкими подарками — милыми, но совершенно не способными заменить присутствие родного человека.              В душе Лив зрело лёгкое раздражение. Она прекрасно понимала: появление Римуса Люпина в Хогвартсе никак не связано с ней. Его главный интерес сосредоточен на Гарри Поттере. И потому сейчас, сидя перед ним, она никак не могла взять в толк — чего же он хочет добиться от неё этим разговором?              Но дядя, видимо, решил прервать затянувшееся молчание. Резко выпрямившись, он обошёл стол и достал из ящика свёрток, перевязанный жёлтой лентой. На этот раз подарок выглядел куда объёмнее, чем прошлая его попытка помощи — да-да, с тем самым шоколадом, присланным в день матча по квиддичу.              Римус подошёл к Лив и протянул ей свёрток, перевязанный жёлтой лентой. Девушка с лёгкой неуверенностью приняла подарок, внимательно вглядываясь в лицо родственника, слегка прищурившись.              Люпин, уловив её настороженный взгляд, мягко произнёс:              — Лив, сегодня твой день рождения. Прими этот небольшой подарок в честь праздника.              Лив осторожно ощупала свёрток — внутри явно находилось что‑то твёрдое. Римус, заметив её любопытство, добавил с тёплой улыбкой:              — Можешь открыть прямо сейчас. Думаю, тебе понравится.              Девушка скептически приподняла бровь и не удержалась от колкого замечания:              — Ты мог бы, как обычно, прислать открытку с подарком, — сказала она, начиная разворачивать свёрток и уже замечая краешки книг, — не стоило так утруждаться ради меня.              — Лив… — протянул Римус с лёгкой усталостью в голосе, — ты же знаешь, что я не мог поступить иначе.              — Конечно, — саркастически отозвалась она, не отрываясь от распаковки, — полнолуние же каждый год выпадает на мой день рождения.              — Дело не только в полнолунии, Лив, — мягко возразил Римус.              Девушка поморщилась и кивнула:              — Знаю, — она тяжело вздохнула и продолжила освобождать книги из плотной обёртки, — но от этого не становится легче.              Римус хотел что‑то сказать, но передумал и молча наблюдал, как Лив наконец разрывает бумагу.              Перед ней лежали две книги — настоящее сокровище, о котором она мечтала уже давно. Большая энциклопедия по механике и дополняющая её книга по машиностроению. Именно этими областями Лив всерьёз увлекалась последние пару лет, и теперь у неё в руках оказалась настоящая научная база для изучения.              Лив на миг, едва не задохнулась от восторга. Ей захотелось закружиться в безумном танце с книгами в руках, броситься обнимать весь мир — и даже дядю Люпина. Но она тут же взяла себя в руки, вспомнив: прежде его подарки никогда не отличались особой выдумкой. В детстве — обычные игрушки, чуть постарше — стандартные магические предметы, необходимые для учёбы.              А тут — книги, написанные магглами, посвящённые маггловским изобретениям… Дядя не мог знать о её увлечениях. Откуда же?..              В голове словно щёлкнул выключатель.              — Спасибо, конечно, за столь неожиданный подарок, — произнесла она, пристально глядя на Римуса, — но будем честны: это ведь папа подсказал?              Люпин не отвёл взгляда. Спокойно кивнул:              — Да. Мы с Марселем встречались чуть больше месяца назад. Он и посоветовал.              Лив, кивая, уже с нежностью, оглядывала книги, проводя пальцами по твёрдым корешкам, словно по драгоценным реликвиям.              — А что думает Агнесс о твоих нестандартных для волшебницы увлечениях? — спросил Римус.              Девушка слегка прищурилась, скосив взгляд на дядю всего на пару мгновений:              — Она не против, если ты об этом. Хотя и не понимает моей привязанности к маггловскому мироустройству, — Лив снова погладила книги, будто они были живым существом, нуждающимся в ласке, — для неё оба мира — и магический, и маггловский — чужды. Она почти не выходит из дома. Только папа может ее, куда‑то вытащить.              Она задумчиво склонила голову, не замечая, как внимательно изучает её Римус.              — Ты похожа… — наконец произнёс он.              Лив вопросительно взглянула на дядю.              — На самого Тьюксбери, — пояснил Римус, — тот же цвет глаз, похожий взгляд, та же энергичность духа. То, как он заботится о тебе… Сразу и не скажешь, что он тебе приёмный отец.              — Он для меня как родной, — холодно отрезала Лив. В её глазах вспыхнул недобрый огонёк.              Она давно ждала, когда разговор коснётся тех самых болезненных тем, которые она всегда старалась избегать, замалчивать, переводить на другое.              Отложив книги, Лив спрыгнула со стола и подошла к окну. За стеклом моросил мелкий дождь, размывая очертания деревьев и дорожек. Она скрестила руки на груди, слегка сощурившись от бледного света, пробивающегося сквозь тучи.              Стоять спиной к Люпину было легче. Так она могла скрыть то, что рвалось наружу — старые раны, криво зашитые временем, но всё ещё кровоточащие при малейшем прикосновении.              — Я совершенно не помню родного отца, — произнесла Лив, изо всех сил стараясь удержать в голосе ровность, не дать прорваться боли, что глухо ворочалась где‑то на самом дне души, — знаю о нём совсем немного…              Она невольно дёрнула рукой — браслетом с круглой подвеской, где была изображена звезда. Он звонко звякнул, и Лив с раздражением натянула рукав рубашки, скрывая его.              — Мама… она никогда о нём не говорила. Даже в те годы, когда боль от его смерти была ещё острой, — девушка сжала ладонь в кулак, ощущая, как за спиной приближаются шаги Люпина.              Римус остановился неподалёку, но не смотрел на племянницу. Его взгляд был устремлён в окно — туда, где серое небо изливалось дождём на земли Хогвартса. Он вздохнул — и этот тихий звук будто острым лезвием полоснул что‑то внутри Лив. Она прикрыла глаза, когда дядя снова заговорил, на этот раз ещё тише:              — Твоя мама… Она никогда ни на что не жаловалась, — Лив не повернула головы, но слушала, впитывая каждое слово, чтобы навсегда сохранить это откровение о её матери в тайниках собственного сердца, — я знаю: её всегда задевало, что вся родительская любовь и забота доставались мне. Но она ни разу не произнесла этого вслух. Лишь критиковала — то за неправильное держание палочки, то за неидеальное колдовство… — он снова вздохнул, — она была упрямой, гордой. Мы так и не смогли по‑настоящему сблизиться. Потому я и удивился, когда она так быстро создала семью… да ещё и с кем — со слизеринцем Лестрейнджем.              Лив едва слышно фыркнула. Об этом она кое‑что знала от Ислы — домового эльфа, служившей когда‑то её погибшему отцу.              — Он ведь не прямой родственник тем кровожадным Лестрейнджам из Азкабана, — заметила она, — так, седьмая вода на киселе.              Люпин кивнул:              — Верно. Дариус был хорошим человеком. Обходительным, приятным в общении. Мы встречались нечасто… Он ведь тоже служил мракоборцем, как и Агнесс.              — И это их погубило, — выдохнула Лив. Слова ударили в грудь, словно выстрел, отозвавшись глухой болью в рёбрах.              Римус бросил на неё пристальный, внимательный взгляд.              — Ты так и не вспомнила тот момент? — спросил Римус.              Лив молча покачала головой.              — Удивительно. Обычно первый магический выброс не забывается — это одно из самых ярких воспоминаний любого волшебника.              В ответ Лив лишь криво усмехнулась. Из её груди вырвался хриплый, чуть надрывный смешок.              — Ты рассуждаешь прямо как те журналисты из «Пророка», которые твердили, что я должна была это помнить, — она небрежно передернула плечом, словно отбрасывая прочь удивлённый взгляд дяди, — дедушка прятал от меня выпуски «Пророка» во время судебных процессов… Но я всё равно их находила. Читала…              Её голос стих, превратившись в едва различимый шёпот:              — Читала и думала о том, как все ловко умеют обсуждать боль и лишения одной семьи. Как усердно ищут новых монстров, вместо того чтобы покарать уже существующих…              Лив замолчала. Слова иссякли, оставив после себя лишь тяжёлое послевкусие. Она вовсе не собиралась делиться с дядей вихрем своих мыслей — этот разговор застал её врасплох, выбив из привычного равновесия. Девушка тщетно пыталась перескочить на другую тему, но прошлое нависало над ней, словно дамоклов меч, не позволяя уйти от болезненных воспоминаний.              Тьюксбери не помнила всего. Лишь по рассказам Ислы она знала: когда‑то их семья — трое человек — была островком безмятежного счастья. Дариус Лестрейндж и яркая, словно вспышка, Агнесс Люпин после свадьбы вскоре стали родителями. Они долго спорили об имени дочери, перебирали варианты несколько месяцев, пока не остановились на нежном — Ливелия.              Но идиллии было отмерено недолго. В разгаре Первой Магической войны Пожиратели Смерти не знали покоя: они нападали на дома волшебников, которые противостояли режиму Тёмного Лорда или представляли для него угрозу.              Дариус и Агнесс оказались в их числе. Несмотря на рождение дочери, они, как настоящие мракоборцы, порой участвовали в операциях против Пожирателей, постоянно скрываясь, переходя с места на место с ребенком на руках.              Зимой, когда Лив было три года, их убежище обнаружили. Родители попытались спастись: послали патронуса за помощью и бросились бежать от преследователей. Но те настигли их, окружили плотным кольцом.              В тот день Дариус Лестрейндж погиб мгновенно — его разорвало на части заклинанием Пожирателей. Агнесс же отчаянно сражалась до последнего, пытаясь защитить дочь. Она получила весьма тяжёлые раны: тёмные заклинания оставили на её теле неизгладимый след. С тех пор женщина не могла встать с инвалидной коляски — никакие целители не смогли ей помочь.              А Лив…              Говорят, именно тогда у неё случился первый магический выброс. Сама она ничего не помнит, но последствия ощущает до сих пор. Её магия словно раскололась изнутри — теперь она вырывалась наружу неконтролируемо, прожигая Лив насквозь. Иногда казалось, будто она течёт из неё, как вода из разбитого бокала, поглощая всё вокруг.              Лив, конечно, не сохранила в памяти события тех дней. Лишь смутные обрывки: светлые палаты Святого Мунго, чужие голоса, причитания бабушки, которая приходила вместе с дедушкой. Где‑то рядом лежала Агнесс — израненная, измученная тёмными заклинаниями.              Правду о том дне раскрыл Уилисс Деррек — меценат и благотворитель, который оказался не просто Пожирателем Смерти, а тем самым человеком, руководившим операцией по уничтожению мракоборцев Лестрейнджей.              — Она… она… — голос мужчины звучал глухо, — я лишь взял её на руки, чтобы придумать, что с ней делать, а она… выбросила мощный магический поток.              Он замолчал, инстинктивно пряча лицо за отросшими прядями волос. За ними скрывался жуткий ожог — багровая полоса, протянувшаяся от щеки через висок и вниз, к шее.              — У меня… у меня едва не сгорело лицо из‑за неё, — прошептал он, и в его тоне прозвучала не столько злость, сколько ошеломление перед силой, которую он не смог предугадать, — после такого… нам пришлось оставить её на том же месте, где произошло нападение на её семью.              Лив, присутствовавшая в зале в качестве свидетельницы — чтобы сотрудники Министерства могли официально зафиксировать ожог Уилисса, оставленный её магией, — пребывала в состоянии глубокого шока. Слова мужчины, его приглушённый голос, дрожащий от невысказанных эмоций, врезались в детское сознание, словно острые осколки стекла.              Тем временем журналисты, вечно жаждущие сенсаций, уже кружили над ситуацией, словно стервятники над добычей. Проплаченные семьёй Деррека, они с рьяным энтузиазмом набрасывались на каждую деталь, выдумывая одну версию случившегося за другой. Их перья бешено скользили по бумаге, превращая трагедию в красочное полотно скандальных домыслов.              Лив помнила, как сидела, сжимая в дрожащих пальцах очередную газету, а слёзы безостановочно катились по щекам. Заголовки кричали с каждой полосы, пестря кричащими фразами, будто нарочно пытаясь ранить ещё сильнее. Она перекладывала газеты одну за другой, а перед глазами мелькали всё новые и новые вариации её собственной истории — искажённой, преувеличенной, превращённой в зрелище для широкой публики.              

«РЕБЁНОК, ОБЛАДАЮЩИЙ КОШМАРНОЙ СИЛОЙ: МОГЛА ЛИ ДОЧЬ ПОГУБИТЬ СОБСТВЕННЫХ РОДИТЕЛЕЙ?».

«СЕМЬЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЯ И МЕЦЕНАТА УИЛИССА ДЕРРЕКА НЕ ВЕРЯТ В ЕГО ВИНУ: «ЧЕЛОВЕК, ОТДАВШИЙ ВСЕГО СЕБЯ ПОДДЕРЖКЕ ОБЩЕСТВА — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ УБИЙЦЕЙ» — КРИЧАТ ЕГО РОДНЫЕ».

«ЛИВЕЛИЯ ЛЕСТРЕЙНДЖ: ЖЕРТВА ИЛИ ЧУДОВИЩЕ В ДЕСТКОМ ТЕЛЕ — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ЗЛОПОЛУЧНЫЙ ДЕКАБРЬСКИЙ ДЕНЬ 1980 ГОДА?».

«ЛИВЕЛИЯ ЛЕСТРЕЙНДЖ НАКИНУЛАСЬ НА ПЛЕМЯННИКА ДЕРРЕКА В ЗДАНИИ МИНИСТЕРСТВА, ОТБРОСИВ ЕГО НА НЕСКОЛЬКО МЕТРОВ — ТАК ЛИ СЛАБА ДОЧЬ ЗЛОПОЛУЧНОГО СЕМЕЙСТВА ЛЕСТРЕЙНДЖ, КАК НАМ ПЫТАЮТСЯ ДОКАЗАТЬ?».

             «Жалкие лгуны! Писаки, что лишь портят бумагу своими лживыми измышлениями!» — внутри Лив бушевало негодование, стоило лишь воскресить в памяти тот кошмар.              Но то был ужас внешний — пугающий безликой толпой, чёрствыми взглядами и холодными стенами Министерства, где не было места чужим переживаниям.              Лив знала: ей довелось пережить испытание и куда серьёзнее.              Она отошла от окна, у которого только что стояла рядом с дядей. На столе мерцала небольшая свеча — её ровное пламя манило, обещая хоть ненадолго ощутить живое тепло, прикоснуться к той обжигающей нежности, что напоминает: ты всё ещё дышишь, ты существуешь.              Лив заворожённо следила за игрой огня, надеясь, что разговор близится к завершению. Но тут вновь раздался негромкий голос Люпина:              — Агнесс, наверное, сильно разочарована, что я не выполнил её просьбу… не забрал тебя, когда она умоляла.              — Нет, это к лучшему, — резко перебила Лив, не отрывая взгляда от трепетного огонька. Она медленно поднесла ладонь ближе, чувствуя, как тепло ласкает кончики пальцев, — мама тогда была во власти страха, вины и отчаяния. Если бы ты послушал её… стало бы только хуже.              Её рука дрогнула, едва не коснувшись пламени — жар обжёг кожу, заставил отдёрнуть пальцы. В тишине раздался короткий, рваный вздох, а затем Люпин тихо спросил:              — В каком она была состоянии тогда? Тебе, наверное, пришлось нелегко…       В его голосе сквозило неподдельное беспокойство. Лив на миг обернулась — их взгляды встретились, и в каждом отразилась старая, ноющая боль, которая, несмотря на прошедшие годы, всё ещё давала о себе знать.              Девушка снова отвернулась к свече, чей огонёк слегка подрагивал в неподвижном воздухе. На мгновение она прикрыла глаза, собираясь с мыслями, а потом тихо произнесла:              — После войны нелегко было многим. Мы не первая и не последняя семья, столкнувшаяся с последствиями, когда всё закончилось, — Лив глубоко вздохнула, и плечи её невольно опустились, выдавая накопившееся напряжение. Каждое слово она произносила с особой тщательностью, словно взвешивая на невидимых весах, — пока все праздновали победу, мама… пыталась собрать себя по кусочкам. А мы… учились быть семьёй заново. В новых обстоятельствах. Это было похоже на танцы в полной темноте — когда ты на ощупь пытаешься найти партнёра, не зная, куда ступить в следующий миг.              Лив вновь умолкла, погружаясь в воспоминания — впервые за долгое время она позволила себе вернуться в те дни, когда они жили вдвоём. Вернее, втроём — если считать Ислу, которая неизменно оставалась рядом, особенно после того, как перед выпиской Лив из больницы внезапно не стало бабушки — матери Агнесс и Римуса. Эта утрата горьким осадком легла на сердца всех членов семьи.              Агнесс тогда была словно потерянный странник в собственном мире. Частичная амнезия лишила её воспоминаний о некоторых событиях, в том числе о том самом дне, ставшем точкой перелома. Инвалидность, обрушившаяся на неё резко и необратимо, тянула женщину вниз, словно тяжёлый якорь, не давая подняться.              Привыкшая полагаться только на себя, открывшая сердце лишь однажды — тому, кого уже не было в живых — Агнесс постепенно сдавала позиции. Внешне она старалась держаться, но её поведение говорило об обратном: она пренебрегала назначенными процедурами, порой забывала поесть, а ночи превращались в бесконечную череду кошмаров. Гнев на Орден Феникса, не успевший прийти на помощь, лишь усиливал её изоляцию — Агнесс замкнулась в коконе боли и чувства вины, отгородившись от всех.              В те дни их отношения напоминали сосуществование незнакомцев под одной крышей. Лив лишь издалека наблюдала, как мать медленно растворяется в боли прошлого. Все мечты, надежды и радости Агнесс рассыпались пеплом у её ног. Порой казалось, что женщина не могла смотреть на дочь без муки — в Лив она явно видела отголоски того, кого потеряла навсегда. Возможно, именно это медленно убивало её изнутри — осознание, что она не смогла до конца защитить своё дитя от перенесенной боли.              После той страшной ночи мать и дочь не виделись больше года — каждая восстанавливалась в разных отделениях больницы Святого Мунго.              Время, словно острый клинок, разрезало их прежнюю связь. Возможно, причина была и в расколе магического ядра Лив, нарушившем ту незримую нить, что прежде соединяла мать и дочь. А может, виной стали иные, невысказанные причины. Но как бы то ни было, между ними выросла стена — высокая, холодная, непробиваемая.              И всё же Лив чувствовала материнскую боль — пусть не до конца понимая её глубины, она всё равно тянулась к тому теплу, которое Агнесс когда‑то дарила ей так щедро и безоглядно.              Поначалу Лив начала приходить к матери по ночам. Когда Агнесс наконец удавалось погрузиться в более-менее спокойный сон, девочка тихонько ложилась рядом, прижималась к её плечу — так, будто одним этим жестом могла сказать: «я здесь. Всё хорошо».              Иногда Агнесс просыпалась, удивлённо всматриваясь в полумрак, пока не различала силуэт дочери рядом.              — Лия… — однажды прошептала она едва слышно.              Маленькая Лив сонно приоткрыла глаза, мягко покачала головой:              — Спи, мамочка. Всё хорошо. Я рядом, — она уткнулась в слегка волнистые волосы матери, снова закрыла глаза, даря ей ощущение покоя и тепла, — больше не нужно кричать. Я с тобой.              Со временем Агнесс сама стала инстинктивно прижимать дочь к себе во сне. Порой она просыпалась, едва Лив вставала с постели, чтобы попить воды.              Их отношения развивались медленно, словно робкий росток сквозь трещины в камне.              Лив видела, как мать отказывается от процедур очищения от скапливающейся тёмной магии — той, что отзывалась в её теле головными болями и ломотой в суставах. И девочка решила научиться делать это сама.              С помощью Ислы юная Лестрейндж осваивала непростое искусство: завязывала ленточки на колбочках в нужной последовательности, под руководством домовика готовила растворы. Она делала всё аккуратно, сосредоточенно, будто каждое движение могло вернуть матери хотя бы каплю сил.              Агнесс сопротивлялась ей вяло — не так, как с Ислой. Но Лив ясно видела: женщине тяжело, неловко, стыдно оттого, что за ней приходится ухаживать. Девочка научилась улыбаться — тепло, ободряюще — чтобы не дать, матери погрузиться в ту мрачную меланхолию, из которой её приходилось буквально вытаскивать.              Гостей в их доме было немного в те тяжелые дни.              Дедушка наведывался несколько раз в неделю — приносил продукты, иногда готовил. Его помощь была скорее материальной, но и она имела значение.              Изредка появлялся Уилисс Деррек — меценат, который позже окажется тем самым человеком, принёсшим страдания их семье. Он заявлял, что помогает героям войны, пострадавшим в те страшные годы. Но Лив никогда не чувствовала в нём благородства — лишь пронизывающий холод, от которого она неизменно пряталась за спиной матери, сидящей в инвалидном кресле.              Бывала у них и Молли Уизли. Несмотря на присутствие Ислы, она старалась помочь по хозяйству. Приводила с собой сыновей — чтобы Лив общалась со сверстниками, — сама бралась за готовку, пыталась поддержать замкнутую, нелюдимую Агнесс, которую тяготило любое чужое присутствие.              Лив, конечно, находила интерес в беседах с Биллом и Чарли, в шахматных партиях с Перси. Но мысли её неизменно возвращались к матери. Она была рассеянна, потому что слишком сильно переживала за Агнесс — бледную, словно тень, на фоне румяной, энергичной Молли.              Из-за чего беспокойство Лив находило выход в её неконтролируемой магии: кружки трескались в руках, книги падали с полок без видимой причины. Но она продолжала держаться — быть опорой для матери, которая, пусть медленно и нерешительно, всё же тянулась к дочери, изредка позволяя себе мгновения нежности.              Переломным моментом в их отношениях стал случай с боггартом. В шесть лет Лив обнаружила его под кухонной раковиной, когда убиралась в одиночестве — Ислы в тот момент не было дома.              Девочка плохо помнила, как всё произошло. Лишь отчётливо врезались в память:              резкий стук инвалидного кресла — мать услышала её крик;       жадное тепло материнских рук, обхвативших её;       треск оконного стекла от всплеска её магии;       тихий шёпот Агнесс — слова любви и извинения, перемежающиеся друг с другом, — впервые за пару лет она слышала плач дочери.       Этот момент словно сшил разорванную ткань их отношений. Они стали почти семьёй — той, где каждый чувствовал боль другого, понимал без слов, поддерживал, чем мог. Но Лив всё равно не отпускала тревожная мысль: нельзя оставлять маму одну. В девочке жила боязнь лишиться последнего дорогого человека.              — Расступитесь! — резко выкрикивала Лив, крепко обхватив инвалидную коляску сзади вместе с Ислой. Они решительно выкатывали мать девочки сквозь толпу, запрудившую проход, — разойдитесь все!              Лив привыкла тогда быть для мамы опорой — тем самым плечом, каким когда‑то был для Агнесс Дариус. Её детство с его беззаботными играми и весельем казалось девочке чем‑то далёким, почти чуждым. У неё были совсем другие заботы.              Пока в их жизни не появился Марсель Тьюксбери.              Пламя свечи дрогнуло, отражая мысли Лив о нём, и на её лице невольно расцвела улыбка.              Он вошёл в их мир неожиданно — просто помог Агнесс, когда она упала из коляски, добираясь до дома одна после очередной попытки найти подработку (зарплаты дедушки в те времена не хватало на троих, а порой и четверых, если Римус снова оставался без работы). Оказалось, во время войны Марсель недолго из‑за нехватки персонала был её лечащим врачом в первые недели госпитализации. А так же занимался восстановлением Лив после того самого первого магического выброса.              Прошлое невольно сблизило их, но Марсель не остановился на этом. Он уверенно тянул их вперёд — мягко, ненавязчиво, с той искренностью, перед которой невозможно было устоять.              Сначала он предложил Агнесс подработку в архиве больницы Святого Мунго. Их отношения развивались неспешно: настороженность матери постепенно сменялась доверием, а живой интерес Марселя — глубокой привязанностью. Всё это в итоге привело к свадьбе.              Но для Лив появление Марселя поначалу было пугающим. Она держалась отстранённо, когда он изредка провожал маму с работы, заходя к ним домой. Девочка не спешила идти на контакт, но Марсель терпеливо ждал — с той самой тёплой улыбкой, которая однажды растопила её настороженность.              В один из вечеров Лив наконец поздоровалась с ним. Его радость была настолько искренней, что девочке стало неловко за своё прежнее молчание.              Марсель сближался с ними постепенно — словно ласковый прибой, который неспешно накатывает на берег, смывая следы прошлого. Он окутывал их заботой, защищая от старых ран и не позволяя никому причинить им боль.              Марсель постепенно превратился для Лив в символ новой жизни — в дверь, распахнувшуюся в мир, где помимо груза ответственности, страха и печали существовали и другие краски: звонкий смех, искреннее веселье, улыбки, идущие от самого сердца.              Его улыбка словно магнитом притягивала ответную — Лив никогда не могла удержаться. Когда он смеялся, она подхватывала этот смех, заливалась им до слёз, до колик в животе, не замечая, как теплеет взгляд матери, наблюдающей за ними.              С каждым днём Марсель становился всё ближе. Выходные неизменно проходили в его компании — где только они ни бывали вместе: на природе, в театре, у него дома, в самых неожиданных местах. Его энергия была неиссякаемой, и рядом с ним оживала Лив, а Агнесс переставала казаться бледным призраком прошлого. Её щёки всё чаще окрашивались румянцем, когда Марсель оказывался рядом. Он мог внезапно поднять её из коляски ради какой‑нибудь спонтанной затеи — и вот уже все трое лежат на земле, задыхаясь от смеха, судорожно вдыхая воздух.              Слово «семья» обрело с ним новый смысл, заиграло яркими, живыми красками.              Даже когда начались судебные процессы против Деррека — когда Агнесс приходилось вновь и вновь возвращаться мыслями к той страшной ночи, наконец, всё вспоминать, — Марсель оставался рядом. Он словно щит, защищал их от всего дурного. Его тепло окутывало Лив в те минуты, когда страх накатывал с новой силой, заставляя прятаться в складках его пиджака.              Лив и Агнесс смогли пройти через это испытание лишь потому, что он был с ними — надёжный, тёплый, непоколебимый.              — Скатывалась когда‑нибудь по лестничным перилам вниз? — с игривой ноткой в голосе спросил Марсель, наблюдая за Лив, которая стояла наверху и робко, с любопытством оглядывала дом мужчины — их первый с мамой визит в гости. В тот момент девочка даже не подозревала, что меньше чем через полтора года этот дом станет её родным.              Лив молча покачала головой. Марсель расплылся в улыбке и театрально воскликнул:              — Ну, это настоящее упущение. Мы с братьями просто обожали это занятие — считали его главным развлечением детства. Марк, кстати, умудрялся скатываться даже стоя на ногах, — он на миг замолчал, словно решив не вдаваться в подробности последствий таких трюков, и бодро продолжил: — как говорится, без катаний по перилам и детства‑то, не было.              Лив смущённо улыбнулась. В её собственном детстве оставалось столько всего, чего она ещё не пробовала…              — А если я упаду? — осторожно спросила девочка, неуверенно прижимаясь к перилам. Где‑то глубоко внутри робко пробуждалось давно забытое детское любопытство, подталкивая к смелым поступкам.              Марсель даже бровью не повёл. В его глазах заплясали озорные искорки.              — А я тебе для чего? — усмехнулся он, — поймаю, подстрахую. Можешь мне доверять. Я твой, скажем так, ангел‑хранитель. Ни за что не позволю, чтобы с тобой, что‑то случилось.              Лив тихо рассмеялась и на этот раз решительно кивнула. Она осторожно скользнула вниз по перилам — и тут же оказалась в надёжных руках Марселя, как он и обещал.              Он поставил её на ноги, присел на корточки и внимательно посмотрел в глаза, где уже вспыхнул живой, задорный огонёк. Его хитрая улыбка стала ещё шире.              — Хочешь ещё? — вкрадчиво спросил он.              Лив мгновенно закивала, широко улыбнулась и стремглав помчалась наверх. Где‑то из гостиной доносился голос младшей сестры Марселя — она недоумённо спрашивала, куда это они с ребёнком запропастились.              Но Лив уже не обращала внимания ни на что.              В тот момент она впервые ощутила тот самый пьянящий азарт, который позже прочно вошёл в её жизнь.              Потому что подобных мгновений — ярких, смешных, по‑детски беззаботных — впереди было ещё очень много.              Особенно после того, как мама приняла предложение Марселя и они стали семьёй.              И Марсель с удивительной лёгкостью, почти незаметно, снял с плеч Лив тяжкий груз ответственности, который девочка сама на себя взвалила. Вместо бесконечной тревоги за маму и вечного бдения у её постели он подарил ей настоящее детство — с шалостями, промахами и радостными открытиями.              Он терпеливо учил её кататься на велосипеде, поддерживал, когда она делала первые неуверенные шаги на коньках. Заметив её интерес к маггловским комиксам, будто бы случайно обнаружил целую коробку со всеми старыми выпусками. А когда Лив увлеклась новым хобби, без колебаний отдал под её нужды собственный подвал и помог превратить его в уютное творческое пространство.              Незаметно для всех — а может, даже слишком стремительно — Марсель из «дяди» превратился в «папу». В самого близкого человека, которому Лив могла доверить свои ночные кошмары и затаённые страхи. В того, на кого можно было положиться без оглядки. В человека, которому она, наконец, смогла доверить заботу о маме — и увидела, как расцвела Агнесс рядом с ним.              Марсель же часто любил ей повторять слова, какого‑то мудрого человека: «Относись к жизни, как к празднику, ибо жизнь ценна сама по себе. Жизнь состоит из настоящего. А смысл настоящего — быть в настоящем».              Ведь он сам, словно взял их прежнюю жизнь — горькую от сожалений и пропитанную тоской — и переписал её заново. Превратил в яркую, красочную историю, где нашлось место смеху, приключениям и безоглядному счастью.              И для Лив уже не существовало другого отца — только он. Только Марсель.              — Лив.              Голос Люпина разорвал пленительную дымку воспоминаний, резко вернув Лив в реальность. Она вздрогнула и обернулась. Свеча, за которой она невольно следила в задумчивости, почти догорела: на конце фитиля образовался причудливый «гриб», а у основания застыла небольшая лужица воска.              Лив удивлённо моргнула. Ведь ещё пару минут назад пламя ровно танцевало в полумраке класса… Но её внимание тут же переключилось на Люпина — он тихо произнёс:              — Лив, знаешь, я тут подумал… Можешь не сдавать зачёт по боггарту и другим тварям, — она прищурилась, не веря своим ушам, а он мягко повторил: — считай это вторым подарком ко дню рождения.              — И ты даже не попытаешься выяснить, какой мой страх показывает боггарт? — в её голосе сквозило недоверие.              Люпин грустно улыбнулся и покачал головой:              — Оставлю свои догадки при себе. Если честно… я тоже не люблю то, что показывает мне боггарт. В этом мы с тобой похожи.              Лив кивнула. Она догадывалась, какие образы являет ему боггарт, но, подобно дяде, предпочла не озвучивать свои мысли. Молча подошла к сумке, бережно уложила туда подаренные книги, спрятав их под двойным дном, где покоился Тони.              Взяв сумку, она негромко проговорила:              — Что ж… спасибо за подарки. И за тот шоколад на матче тоже. Спасибо.              Слова давались ей нелегко — она не знала, что ещё сказать человеку, с которым прежде почти не общалась.              Они были чужими: разные характеры, разные миры. Но в сломленности Римуса Лив видела отголоски того состояния, в котором когда‑то пребывала её мать, — и это невольно отталкивало. Её чувства к Люпину путались в причудливый клубок: жалость сменялась раздражением, раздражение — тихим сожалением.              Она уже почти вышла из кабинета, когда его слова настигли её, пронзив сердце острой иглой. Они вскрыли давно запрятанные раны, вынудив остановиться:              — Лив, понимаю, не моё право советовать. Но если хочешь побороть страх в сердце, отпусти злость и обиду на родного отца. Тебе станет легче.       Ливелия обернулась. Её взгляд, обычно искрящийся весельем и добротой, сейчас был чужим — холодным, непроницаемым. Казалось, сам дементор на мгновение завладел её душой. Без тени эмоций она ответила:              — Я не злюсь на него.              И вышла, оставив Люпина в одиночестве. Заклятие глушило любые звуки — в комнате царила мёртвая тишина.               «Не ври, ты злишься», — мысленно возразил он, выглянув в коридор.              Лив почти бежала, её кудрявые волосы мелькали вдали, растворяясь в лабиринте школьных переходов.              В коридоре появился один из близнецов — кажется, Фред. Он явно ждал девушку, но упустил её в одно мгновение. Люпину было жаль огорчать Уизли, но он понимал: сейчас Лив не в силах ни на что реагировать, не готова подпустить к себе кого‑либо.              Их разговор разбередил раны, которые едва успели затянуться.              Тяжко вздохнув, Люпин закрыл дверь и подошёл к потухшей свече. Воск застыл некрасивой лужицей, словно слезой, упавшей с фитиля.              Он вспомнил недавний разговор с Марселем Тьюксбери — чуть больше месяца назад…              

***

             

Полтора месяца назад

             — Вы опоздали, Люпин, — произнёс Тьюксбери, не отрываясь от своего занятия, когда Римус подошел к нему.              Он сидел за столиком уютного маггловского кафе и с почти детской увлечённостью складывал из салфетки журавлика. На мгновение отвлёкшись, поднялся со стула, чтобы поприветствовать гостя.              — Можете обращаться ко мне по имени, — спокойно ответил Люпин, внимательно разглядывая собеседника.              Мужчина напротив него был весьма хорош собою: иссиня‑чёрные волосы мягко обрамляли лицо, а пронзительные голубые глаза светились внутренним теплом. Аристократические черты — точёные скулы, прямой нос, чётко очерченный подбородок — складывались в гармоничный портрет, а тёплая, располагающая улыбка придавала облику особое, почти магнетическое обаяние.              Тьюксбери кивнул, усадил его напротив и протянул меню.              — Я оплачиваю, — добавил он.              — Всё равно нет, спасибо. Я здесь не за этим, — Люпин слегка поправил рукава рубашки, выглядывавшие из‑под пиджака. Движения выдавали лёгкое волнение.              Марсель отложил меню в сторону. В его облике читалось спокойное достоинство человека из обеспеченной чистокровной семьи. Но Люпин — словно зверь, чующий опасность — понимал: за этой внешней безмятежностью скрывается нечто большее.              — Итак, о чём вы хотели поговорить со мной, что направили письмо прямо на моё место работы? — в голосе Тьюксбери скользнула лёгкая насмешка. Он обхватил руками чашку и сделал несколько неторопливых глотков кофе.              — Это касается Лив, — без предисловий начал Римус. Он не собирался затягивать беседу — вопрос давно не давал ему покоя с тех пор, как он начал преподавать в школе.              Марсель слегка изогнул бровь.              — Лив? Что-то случилось? — в его взгляде промелькнула тревога, но уже в следующее мгновение она растворилась в мягкой усмешке. Голос остался ровным, бархатным, без намёка на волнение, — обычно о подобных вещах говорят с матерями.              Люпин едва заметно поморщился.              — Сомневаюсь, что Агнесс захочет вести беседы со мной.              В ответ Марсель подпёр щеку ладонью, глядя на него с тёплой, почти отеческой усмешкой.              — Тяжело, когда в семье два упрямца, не делающих шагов навстречу друг другу, — Марсель произнёс это с понимающей улыбкой, заметив, как Люпин пристально на него посмотрел, добавил, — прошу прощения, я вовсе не собирался вмешиваться в ваши с сестрой отношения. Понимаю, что всё непросто — как, впрочем, и многое в этом мире, — он легко, почти играючи, сменил тему: — итак, что с Лив?              В тот же миг его лицо утратило прежнюю лёгкую насмешливость, став серьёзным. Лишь едва уловимый блеск в глубине голубых глаз напоминал о том, что Марсель по-прежнему сохраняет своё неизменное чувство юмора — по крайней мере, пока.              Люпин тяжело вздохнул, подбирая слова для того беспокойства, что давно не давало ему покоя. Наконец он заговорил:              — Я бы не сказал, что дело в чём‑то крайне серьёзном… — он задумчиво сложил ладони, перебирая большими пальцами, — но однажды отец рассказывал мне, что после того ужасного нападения вы были у Лив наблюдающим за её состоянием в Святом Мунго, — Марсель кивнул, и его взгляд тут же утратил игривость, — возможно, мои наблюдения помогут вам точнее понять, что происходит сейчас.              Тьюксбери молча согласился, и Люпин продолжил:              — Знаю, что у Лив есть определённые сложности с колдовством. Помню, вы с Агнесс поначалу не планировали отправлять её в Хогвартс, но позже изменили решение, — он сделал паузу, мысленно обращаясь к рассказам отца, — однако сейчас её магическая энергия порой проявляется чересчур интенсивно. Она словно вибрирует в воздухе, усиливая эффект заклинаний — а Лив не всегда способна их контролировать. Недавно мы отрабатывали несколько защитных заклинаний, и она едва не подожгла стол…              — Лив в порядке? — мгновенно отреагировал Марсель, и в этом коротком вопросе прозвучала искренняя тревога — куда большая, чем интерес к самой ситуации.              — Да, всё обошлось без последствий, — спокойно ответил Люпин, вспоминая лёгкий испуг в глазах Лив и её попытки отшутиться перед одноклассниками про «огненное шоу». Именно этот случай заставил его вновь задуматься о давней проблеме, — я рассказал вам об этом лишь затем, чтобы понять: стоит ли беспокоиться?              Марсель задумчиво вздохнул, вновь поднося к губам чашку и делая долгий, неторопливый глоток кофе. Его голубые глаза скользили по уютному интерьеру кафе, словно взвешивая каждое слово, обдумывая услышанное. Наконец он отставил чашку в сторону и, слегка покачав головой, произнёс:              — Нет, беспокоиться не о чем. Учитывая её состояние, подобное развитие сил вполне ожидаемо. А контролировать их в таком возрасте — серьёзное испытание для любого подростка.              Его взгляд, прежде мягкий, вдруг стал острым, пронизывающим — словно искал в лице Люпина какой‑то скрытый изъян.              — Надеюсь, этот разговор вам посоветовал не профессор Дамблдор?              Люпин удивлённо моргнул. Действительно, они обсуждали Лив с Альбусом. Предложение директора присмотреть за племянницей в течение учебного года (совмещая это с заботой о Поттере) — особенно в свете того, как переходный возраст (от пятнадцати до семнадцати лет) влияет на магические способности — звучало разумно. Но…              — Не доверяете Дамблдору? — с живым интересом спросил Римус, замечая, как Марсель прищурился. В этот миг он понял, откуда у Лив взялась эта странная привычка, пока наблюдал за ней из урока в урок.              — Я вообще никому не доверяю, кроме семьи, — спокойно, почти буднично ответил Тьюксбери, — конечно, я знаю: директор Хогвартса — человек незаурядного ума. В своё время они с прежним министром магии Великобритании действовали весьма слаженно. Особенно если вспомнить, сколько незарегистрированных анимагических партизанских отрядов было создано под прикрытием с их легкой руки.              — В один из которых входили и вы? — внезапно вырвалось у Люпина. Он тут же вспомнил, что Джеймс тоже участвовал в чём‑то подобном, используя своё анимагическое умение для вступления в отряд.              В те годы требования к участникам были строгими: нужны были не только бойцы, но и целители. Ведь на войне случалось всякое. Многие молодые целители вступали в отряды, совмещая это с основной работой. Порой их фронт задач оказывался даже шире, чем у мракоборцев и других, кто помогал в Первой магической войне.              Марсель ответил ему усмешкой — и в этой усмешке промелькнул волчий оскал, словно мимолётно обнаживший его анимагическую суть. Люпин невольно напрягся, поняв, отчего его внутренний зверь так опасался Тьюксбери. Но он промолчал — Тьюксбери уже заговорил:              — Верно, я входил в отряд. Правда, моя служба длилась не больше трёх лет. После тяжёлого ранения меня отстранили от группы — и я вернулся к целительству, теперь уже на полноценных правах, — Марсель слегка нахмурился, будто перед ним вновь развернулась панорама тех промозглых, слякотных лет, до сих пор отдающих могильной землёй, — что ж, повезло, что после нападения Пожирателей на Министерство все документы по этому проекту не сохранились, — он покачал головой, голос звучал ровно, но в нём сквозила твёрдая решимость: — я больше не планирую становиться разменной монетой в войне, где не могу спасти близких.              В его голубых глазах на миг погас живой блеск, уступив место тихой печали.              Люпин осознал, что невольно свернул с нужной темы, толкнув собеседника к тягостным воспоминаниям. Но слова Марселя навели его на новую мысль — и он, не раздумывая, озвучил её:              — По‑вашему, Дамблдор может что‑то решить касательно Лив? Но почему? С ней действительно что‑то не так?              На этот раз Марсель не усмехнулся. Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим.              — Поздно вы решили включиться в проблемы семьи, Римус.              — Я знаю всё лишь от отца. С Агнесс у нас сложные отношения, а Лив… Я всегда опасался навредить ей, будем честны. — Люпин невесело усмехнулся, — тяжело быть хорошим дядей, когда две недели отходишь от полнолуния, а потом ближайшую к нему неделю тебя вновь переворачивает.              — Смирись вы с этим и прими свою сущность — было бы легче, — отстранённо произнёс Марсель.              — Возможно. Но это не так просто. Нелегко принять кровавого зверя, жаждущего плоти, внутри себя, — Люпин слегка откинулся на спинку стула, поправил упавшие на глаза волосы, — в любом случае единственный, с кем я мог безопасно общаться — это отец. От него я узнавал многое об Агнесс, о Лив… О том, как вы появились в их жизни, о вашей помощи во время судебных процессов. Я, наверное, всегда буду вам благодарен.              — Ерунда, — коротко ответил Марсель.              Но Римус был с ним категорически не согласен.              Он мало, что знал о происходящем. Газеты едва ли внушали доверие, но их кричащие заголовки всё же цепляли взгляд, подбрасывая в камин его усталого спокойствия поленья раздражения. Люпин ощущал бессильную злобу — но что он мог сделать? Оборотень, вынужденный прятать свою вторую сущность от всего мира.              Однако из рассказов отца он неизменно выхватывал одно: Тьюксбери оказывал Агнесс неоценимую помощь. Привлёк своего французского друга — магического юриста, защитника справедливости, который встал на стражу прав их семьи. А ещё представил медицинское заключение о первом магическом выбросе Лив — документ, сыгравший свою роль в судебном процессе.              Потому Люпина не удивило, что спустя время после завершения судебных тяжб с Уилиссом Дерреком Марсель взял Агнесс в жёны и дал свою фамилию племяннице. Так он избавил девочку от шепотков и грязных вопросов. У них началась новая жизнь — без потерь, без лишений, где прошлое не могло нарушить обретенный покой.              Почти ничего не могло.              — Кстати, племянник Уилисса продолжает доставать Лив, — произнёс Люпин, заметив, как мгновенно нахмурился Марсель, — не так давно я разнимал его от братьев Уизли — они вступились за Лив, — Римус внимательно оглядел Тьюксбери, который рассеянно перебирал пальцами цепь с подвеской, украшенной загадочным символом. Собравшись с мыслями, профессор задал вопрос: — газеты писали, что она напала на него. Это правда?              — Нет.              Ответ Марселя прозвучал резко, с ноткой раздражения — видимо, воспоминание о том дне всё ещё жгло его. Он вздохнул и пояснил:              — Точнее, не совсем. Со стороны это можно счесть нападением, но… племянник Деррека сам спровоцировал ситуацию, — заметив заинтересованный взгляд Люпина, он продолжил: — на одном из последних заседаний, когда Уилиссу предъявили все обвинения и решали его наказание, Лив столкнулась с этим мальчиком во время перерыва. Он подошёл и начал кричать. Лив испугалась, оттолкнула его… и случайно отправила в полёт.              — Перелом? — догадался Люпин.              — Да, рука, — кивнул Тьюксбери, слегка поморщившись, — из‑за этого дело осложнилось, но в итоге Уилисс всё же отправился в Азкабан.              Теперь уже Люпин пристально посмотрел на Марселя, ощущая, как в нём зреет вопрос — тот самый, что он хранил в себе долгие годы. С той самой ночи, когда случилась трагедия с его сестрой, через все судебные разбирательства, сквозь наблюдения за Лив на уроках…              Сейчас он, наконец, мог получить ответ — ответ, которого, похоже, не знал даже его отец.              — И как же вы объяснили всем, что девочка, едва не умершая в три года из‑за резкого выброса магических сил, не соответствующих её возрасту, смогла вновь сотворить нечто подобное? И это я ещё не учитываю описания в газетах: по проверке сотрудников Министерства, магия Лив и остаточный след магии в ожогах Уилисса совпали ровно наполовину.              Марсель мягко усмехнулся, слегка склонив голову.              — Ну, поджарить лицо мерзавца и оттолкнуть на пару метров противного мальчишку — вещи немного разные, нет? — заметив, что Люпин остался равнодушен к его попытке разрядить обстановку, он разочарованно вздохнул и продолжил уже серьёзно: — ладно. На самом деле я, как целитель, наблюдавший Лив большую часть времени, пока она находилась в Мунго, представил заключение: магические способности девочки восстановились благодаря остаткам магии в её ядре, но оказались дестабилизированы вследствие той трагедии. Поэтому в стрессовых ситуациях возможны перепады. А частичная схожесть магического отпечатка объясняется естественным течением времени — магия Лив за эти годы претерпела определённые изменения.              Люпин кивнул, оценив чёткость и продуманность объяснения. Он вспомнил, как в газетах слова Марселя перевирали, стараясь выставить всё в пользу Уилисса Деррека. Теперь же он понимал: к такому обоснованию действительно не придерёшься. Но Римус чувствовал — за этой стройной версией кроется нечто большее.              — А на деле как? — спросил он прямо.              Марсель прищурился — словно зверь, пойманный за хвост, который у него, увы, был даже не импровизированный. Тяжело вздохнув, он достал из верхнего кармана жилета ручку, щёлкнул ею, взял салфетку и принялся машинально рисовать на ней крошечных человечков, спросив:              — Знаете, что такое магическая аномалия волшебника? — спросил Марсель.              Римус отрицательно качнул головой, и Тьюксбери тут же развернул объяснение:              — Возьмём, к примеру, случай Гарри Поттера — то, как он выжил после Авады Кедавры. В волшебном мире аномалий немало, но то, что произошло с Лив, встречается куда реже. У неё развилась внешняя магическая энергия — явление, которое в древности именовали маной.              — Что? — невольно вырвалось у Люпина.              Марсель раздражённо взмахнул рукой, словно отгоняя недоумение собеседника, прося дать ему всё объяснить:              — В далёкие времена волшебники не скрывали силу — напротив, чем ярче проявлялась её внешняя часть, тем могущественнее считался маг, — он нарисовал возле первого человечка колеблющиеся волны, — это и называли маной. Именно ею мерялись в битвах — кто обладал большим запасом, тот и одерживал верх. Но со временем конфликты между магами обострились. Поскольку по мане можно было вычислить местоположение волшебника, многие начали её скрывать…              — И тогда стали рождаться волшебники с магическим ядром внутри — без проявления естественной внешней маны? — догадался Люпин.              — В яблочко! Пять баллов Гриффиндору… или как там правильно? — Марсель мягко усмехнулся.              Люпин лишь покачал головой.              — Очков. А у вас в Шармбатоне такого не было? — не удержался он от вопроса, на миг отвлекаясь от сути разговора.              — Нет, у нас не занимались соревновательной ерундой. В конце учебного года выделяли лучших по отдельным дисциплинам и отмечали учеников‑отличников, — Тьюксбери усмехнулся, но тут же поджал губы, словно коснулся не самой приятной темы, — к сожалению, мы с Марком никогда не блистали в этом плане, хотя мадам Максим искренне верила в мои таланты…              Он ненадолго замолчал, а затем вернулся к главному:              — Так вот, все мы, без исключения, обладаем магическим ядром, где хранится наша мана — ныне именуемая магической энергией. Её нити практически невидимы… — Марсель поставил точку на груди второго нарисованного человечка.              — Практически? — переспросил Люпин.              — Во время колдовства мы всё же видим магическую энергию. Да и на факультете «Суана», где я учился, нам помогли раскрыть так называемый «третий глаз» — чтобы мы могли видеть эти самые нити энергии, что тянутся по всему телу к самому ядру, — Марсель слегка передёрнул плечом, — у кого‑то это получалось хуже, у кого‑то лучше.               «Видимо, у него получается лучше», — мысленно отметил Люпин, вспоминая рассказы Джеймса об иностранном целителе в Мунго. Он как‑то обмолвился, что этот врач буквально чувствует магию — потому что как-то оставлял Поттера отлежаться пару дней в Мунго для восстановления магической энергии.              Но Римус не произнёс этого вслух. Он и так уже вынудил Марселя коснуться темы, которую тот явно предпочёл бы обойти стороной.              — Получается, у Лив как‑то раскрылась внешняя мана, которую теперь многие чувствуют вокруг неё? — уточнил Люпин, и Тьюксбери задумчиво кивнул.              — В том‑то и странность, — Марсель тяжело вздохнул, словно заново переживая те дни, — когда я впервые увидел Лив, она была на грани: ни жива ни мертва. Её магическая энергия стремилась к нулю — ядро оказалось расколото, — он нарисовал на салфетке две половинки точки у третьего человечка, — мы не умеем лечить подобное. По всем законам магии она должна была либо превратиться в сквиба, либо умереть — ведь родилась как полноценная волшебница с ядром. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — ещё во время наблюдений я заметил нечто странное: огромный сгусток энергии, концентрировавшийся возле ядра. Он напоминал купол, не позволяя её магии окончательно истечь, — Марсель очертил кружок вокруг половинок, — я предположил, что это её собственная магия пытается сохраниться.              Тьюксбери снова сделал глоток кофе, делая паузу в своем откровенном монологе, прежде чем продолжил:              — И действительно, всё сложилось почти так, как я описал в отчёте: девочка выжила, магия частично восстановилась. Но не полностью. Тот магический сгусток — теперь уже заметно отличающийся от изначальной магии Лив — частично сохранился возле ядра, а в остальной части начал распространяться, охватывая всё большее пространство вокруг девочки, — Марсель замер с ручкой в руках над третьим нарисованным человечком, — ещё при выписке я обратил внимание на лёгкое колебание вокруг неё. Но тогда оно было едва заметным — куда слабее, чем сейчас. А пациентов было много… Я не хотел лишний раз тревожить девочку и её семью, поэтому списал это на случайную игру магии.              Марсель очертил вокруг третьего человечка волнистые линии — наглядный символ внешней маны. Люпин, внимательно следивший за его движениями, негромко спросил:              — Значит, когда вы встретили её уже повзрослевшей, поняли, что ошиблись в первоначальных выводах?              Целитель медленно кивнул.              — Да. Внешняя магическая энергия не просто сохранилась — она возросла, превратившись в своеобразный защитный барьер вокруг неё, откликаясь на любой мыслительный импульс Лив. Более того, эта энергия удивительным образом сплелась с её остаточной магией — пусть не в единое целое, но в функционирующий организм, который поддерживает расколотое ядро, — Марсель тяжело вздохнул, — именно из‑за этой внешней энергии магия Лив приобрела нынешние свойства. И с каждым годом она усиливается — ведь девочка растёт, осваивает новые заклинания, а её внешняя магия естественным образом расширяется вместе с ней.              — Но разве нельзя её скрыть? Как это делали в древности… Или хотя бы использовать какой‑нибудь амулет? — не унимался Люпин.              Марсель поморщился, словно от неприятного воспоминания.              — Не всё так просто. Внешняя мана Лив принципиально отличается от внутренней — они не совпадают полностью, а потому её невозможно ни впитать, ни скрыть. Что до амулетов… Я пробовал. Давал ей артефакты, призванные маскировать магическую сущность, пытался модифицировать их, чтобы они поглощали внешнюю ману, — он покачал головой с выражением горькой усмешки, — всё тщетно. Они не только не работают — они причиняют Лив боль, вызывая сильные головные боли, словно... сама мана не хочет, чтобы ее скрывали.              Мужчина провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.              — В итоге остаётся лишь жёстко контролировать её магию. Это несправедливо, конечно, и крайне тяжело для девочки, которая и без того во многом себя ограничивала в детстве, — он снова вздохнул, — мне пришлось найти иные слова, чтобы успокоить её, объяснить ситуацию иначе. Но время работает на нас: чем старше становится Лив, тем лучше она осознаёт свою силу, тем легче ей балансировать между внутренней и внешней магией. Хотя, разумеется, казусы всё же случаются.              Римус погрузился в раздумья. Он медленно осмысливал услышанное, всё отчётливее понимая: мир магии куда необъятнее и сложнее, чем представлялось прежде. Однако многие аспекты истории Лив по‑прежнему оставались для него загадкой.              — Но как у неё могла возникнуть подобная аномалия? Не знаю, может, дело в её… отце, — Люпин произнёс это осторожно, тут же заметив, как потемнел взгляд Марселя, — у нас в роду ничего подобного не наблюдалось. По крайней мере, мне об этом неизвестно.              Тьюксбери ответил отрешённо, машинально касаясь цепочки на шее:              — Верно, не наблюдалось. Я изучил множество гримуаров, посвящённых временам, когда внешняя мана была естественной частью жизни любого волшебника. Судя по всему, это проявление передачи маны от одного мага к другому.              — Такое действительно было возможно? — Люпин не скрывал удивления. В его представлении передача магической энергии ныне означала неминуемую гибель для того, кто её отдаёт.              — Да, было. И, хотя многое в наших знаниях утеряно, но одним из достоверных древних способов передачи маны от одного волшеника к другому — это передача по крови.              Римуса пробрал лёгкий холодок.              — По крови… — протянул он, мысленно пытаясь выстроить цепочку событий.              Он попытался воскресить в памяти ту ночь, но воспоминания оставались размытыми, словно сквозь туман. Тогда он был измучен превращением — после ночи в волчьем обличье едва держался на ногах и не мог полноценно участвовать в сражениях с Пожирателями. В памяти отложился лишь Патронус отца, а следом — послание Джеймса: «С твоей сестрой и племянницей беда!»              Римус бросился в больницу Святого Мунго, но в те дни попасть туда было непросто. Учреждение находилось под усиленной защитой — окутано слоями заклинаний и оберегов. Ему удалось увидеться с сестрой и Лив всего пару раз, и оба — когда они лежали без сознания.              Происшествие вызвало масштабное расследование. Ведь Агнесс и Дариус успели послать Патронусов с призывом о помощи — они сообщали, что за ними гонятся Пожиратели.              Однако выяснилось: в тот день Орденовцы предприняли решительное наступление на одно из чистокровных поместий, где сосредоточились Пожиратели, готовившиеся к нападению на маггловское поселение. Из‑за этого послания о помощи остались без должного внимания — большинство мракоборцев устремились на основную битву.              Исходя из этого, возникал закономерный вопрос: как Агнесс и Лив оказались в больнице, если в тот момент помощь была невозможна?              Расследование Джеймса, Сириуса и Римуса привело их к молодой целительнице, дежурившей в ту ночь. Она рассказала: неизвестный мужчина с чёрными волосами и такими же тёмными глазами, будто проникающими в самую душу, принёс на руках израненную женщину, а в корзинке держал маленького ребенка.              Целительница помогла устроить пострадавших на носилки — женщину и корзинку с малышкой. А когда обернулась к мужчине… он исчез.              Его долго искали — пытались найти того, кто, по сути, спас мать и дочь. Но все следы неизвестного спасителя обрывались у самых дверей Мунго. И спустя пару лет бессмысленные поиски были прекращены.              — Думаете, тот мужчина, что принёс их в больницу… мог быть тем, кто спас Лив? — спросил Римус, мысленно прокручивая невероятную версию: а вдруг этот незнакомец каким‑то чудом обладает той же аномалией, что и Лив? Вдруг он — дальний родственник Дариуса?              Но у Тьюксбери, судя по всему, имелась совсем иная теория. Он взглянул на Люпина с живым интересом и неожиданно произнёс:              — А вы когда‑нибудь слышали поэму «Кровь и вечность»?              Люпин растерялся. Вопрос застал его врасплох.              — Нет, я… — он запнулся, — а о чём она?              Марсель мягко усмехнулся, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот и раскрыл его на нужной странице. Там, среди стихотворных строк, аккуратным почерком были выведены его собственные заметки.              Римус перечитал текст несколько раз, хмурясь. Слова складывались в причудливую мозаику, но цельная картина никак не желала проявляться. Брат против брата, сделка с колдуном на крови, смешение крови, потомки…              Потомки.              Это слово ударило его словно молотом в солнечное сплетение. Люпин резко поднял взгляд на Марселя, который наблюдал за ним с терпеливым ожиданием.              — Думаете, это может быть связано?              Тьюксбери лишь пожал плечами, произнеся следующее так буднично, будто речь шла о самых обыденных вещах:              — Не знаю наверняка. Но когда я искал объяснения тому, что произошло с Лив, наткнулся на труды прадеда Дариуса Лестрейнджа. Тот писал о кровавых заклятьях и магических ритуалах, связанных с кровью, — о том, как они влияют на судьбу потомков, — Марсель слегка улыбнулся, — я решил изучить его работы и попутно обнаружил в автобиографии любопытный эпизод. Прадед Дариуса рассказывал, как в юности едва не утонул в реке, но вдруг почувствовал чужие руки, вытащившие его из воды. Когда он обернулся, на берегу уже никого не было — лишь силуэт мужчины, удаляющийся вдаль.              — И что это значит? Что‑то произошло потом? — уточнил Люпин, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.              — Ничего особенного. Разве что прадед Дариуса после этого случая начал тщательно изучать семейные хроники — искал похожие происшествия. И нашёл. Он был убеждён, что древняя поэма имеет к ним прямое отношение, и даже пытался отыскать следы того таинственного колдуна. Но его старания не встретили понимания. Родственники лишь посмеялись над его теориями — и на этом история оборвалась.              Люпин медленно кивнул. В его душе зрело твёрдое убеждение: такие совпадения не бывают случайными. Особенно в мире, где каждый вздох пронизан магией, а каждая тень хранит свои тайны.              Но, подобно прадеду Дариуса, они вряд ли смогут найти доказательства. Ведь того загадочного мужчину, который принёс Агнесс и Лив в Мунго, так и не удалось отыскать.              И потому эта история навсегда останется лишь историей — легендой о чудесном спасении, о девочке, которая стала не такой, как все, о волшебнице, чья необычность ощутимо тяготила её.              Люпин глубоко вздохнул, поблагодарил Тьюксбери за подробные разъяснения и твёрдо произнёс:              — Не беспокойтесь. Уверен, Дамблдор не замышляет ничего дурного. Да и я не допущу, чтобы Лив вновь столкнулась с чем‑то ужасным. Особенно теперь.              Он выделил последнее слово с особым нажимом, но в глазах Марселя по-прежнему тлел огонёк недоверия. И тогда Римус, наконец, понял.              Тьюксбери раскрыл ему эту тайну не из душевной щедрости и не ради простого обмена знаниями. Это была проверка — хотел увидеть, не разнесёт ли Люпин информацию дальше, не попадёт ли она в чужие, нежелательные уши. Скорее всего, большую часть важной информации, Марсель всё равно оставил при себе.              «Видимо, такова моя участь», — с горькой усмешкой подумал Римус. Куда бы он ни пришёл, кому бы ни доверился, всюду его встречали настороженно. Из‑за проклятой сущности оборотня? Или по какой‑то иной, неведомой причине? Он не знал. Но эта вечная подозрительность, это непроходящее недоверие из раза в раз разъедали его изнутри, пробуждая глухое раздражение.              Не успел он и слова сказать, как Марсель устало махнул рукой:              — Что ж, хоть что‑то хорошее. А то дерьма в мире и так хватает.              Люпин вопросительно взглянул на него. В ответ Тьюксбери улыбнулся с наигранной невинностью и, шутливо склонив голову, торжественно произнёс:              — Так предам же я сердце тому, чтобы мудрость познать, но познать и безумье, и глупость. Я узнал, что и это — пустое томленье: ибо от многой мудрости — много скорби, и умножающий знанье умножает печаль.              — Это… откуда? — спросил Люпин, ощутив в этих проникновенных строках невысказанный подтекст — нечто, что Марсель так и не решился озвучить за всё время их встречи.              — Соломон. Слышали о нём? — Тьюксбери вновь принялся что‑то выводить на салфетке, но Римус уже не следил за его рукой, погрузившись в воспоминания о том, что ему было известно об этом древнем мудреце.              — Помню, что он был мудрым правителем, взошедшим на престол достаточно рано. Но у магглов его существование вызывает много вопросов, — произнёс Люпин.              Марсель кивнул, а Римус вдруг вспомнил фразу, однажды обронённую отцом — о необычных увлечениях зятя.              — А, точно, отец вроде говорил, что у вас где‑то во Франции есть кружок по интересам, связанный с Соломоном. Вы изучаете там его гримуары, работы и обсуждаете между собой, да?              Марсель невесело усмехнулся. Пальцы его невольно подцепили цепочку на шее — и странный символ на её конце, словно сплетение загадочных иероглифов, замкнутых в круг, слегка закружился от этого движения.              — Да, да… — протянул он, словно пребывая в лёгкой прострации. Голубые глаза вновь затянула тоскливая пелена, — действительно, кружок по интересам… — с его губ сорвался нервный смешок, будто он сам не верил в то, что произносил.              — Извините, я что‑то не то сказал? — встревоженно спросил Римус, недоумевая, что могло вывести из равновесия этого человека, — вам не понравились слова про «кружок по интересам»?              Тьюксбери встрепенулся, будто только сейчас осознал, что произнёс мысли вслух. Взгляд его мгновенно переменился — из рассеянного и задумчивого превратился в чёткий, деловой.              — Нет, ничего такого. Вы меня просто слегка насмешили, — с обаятельной улыбкой ответил он озадаченному Люпину, — в наших с вами краях «этот кружок по интересам» уже мало кому известен. Но в большей части магического мира он считается весьма авторитетным сообществом — пусть и окутанным лёгким флёром таинственности.              — Даже не знал, что оно настолько популярно… Как же оно называется?              — Не важно, — произнёс Тьюксбери с натянутой улыбкой, — в любом случае в этом сообществе не меньше скуки и устаревших догм, чем было на занятиях по травоведению в моей школе. Соломон, конечно, личность увлекательная и многогранная, но ужасающего интереса не вызывает. Я изучил многие его труды и не могу не отметить остроту его ума — пусть даже он порой поддавался собственным страстям и одержимостям, — Марсель устало подозвал официантку и тут же расплатился по счёту, — однажды он упоминал о таинстве жизни и смерти — о возможности возникновения новой формы бытия.              — Какой? — удивлённо вскинул брови Римус.              — Бессмертие.              — Что? — Люпин невольно выпрямился. Он впервые слышал об этом. Вряд ли Бинс, вечно бормочущий на уроках, когда‑либо касался темы Соломона, — не думал, что его интересовало и это… Казалось, у правителя были иные заботы… И… получилось у него? — с живым интересом спросил преподаватель.              Марсель лишь невинно повёл плечами:              — Неизвестно. Большинство его наработок либо уничтожено, либо бесследно исчезло со временем. Так что лишь прошлое знает, что там было на самом деле, — он поднялся, лёгким движением пальцев подтолкнул к Римусу салфетку — Люпин заметил это, но не шевельнулся. Тьюксбери улыбнулся, подхватил рабочий портфель, — что ж, хорошего дня, Римус. Было приятно побеседовать.              — Взаимно, — отозвался Люпин, лишь теперь обратив внимание на исписанную салфетку. Он слышал, как шаги Марселя затихают где‑то у выхода из кафе.              В душе Римуса зрело твёрдое ощущение: Марсель унёс с собой куда больше, чем озвучил. Было видно, что его гнетёт нечто невысказанное, что та цитата — лишь отблеск знаний, которые Тьюксбери ныне вынужден хранить в себе.              Но он промолчал. Римус лишь надеялся, что Марсель знает, как поступить. И что то, что он счёл нужным оставить при себе, никак не затронет Лив.              Хотя, возможно, ему самому стоит копнуть глубже. Начать хотя бы с этого Соломона, о котором их разговор ненадолго свернул с главной темы…              Он взял салфетку в руки. На ней были аккуратно выписаны названия книг и имена авторов, а внизу — приписка, выведенная чётким, аккуратным почерком.              

«Лив очень хотела бы такие книги на день рождение. Отдаю эстафету вам, как дяде, ведь…

Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи»