Глава 16: Не шестерёнки

      Исцеление, как оказалось, было похоже на попытку собрать рассыпанную ртуть. Медленно, кропотливо, почти невозможно. Но мы пытались.       Для Айзека это началось с тишины. Не той, что была внутри него после перезагрузки, а тишины принятия. Он позволил мне находиться рядом, не протестуя, не анализируя.       Иногда я просто сидела в его комнате, читая вслух старые, любимые им когда-то стихи — Бодлера, По. Он не комментировал, но его плечи постепенно расслаблялись, а дыхание выравнивалось.       Однажды вечером, когда за окном стемнело и в комнате зажглись лишь две свечи, он прервал моё чтение. —Твои руки, — произнёс он тихо. — Они всегда были тёплыми. Даже тогда, в лаборатории, когда от машин веяло холодом... твоё прикосновение было тёплым.       Я замолчала, сердце замерло у меня в груди. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к языкам пламени, но он видел меня. По-настоящему. — Я помню, — прошептала я. — Я пытаюсь вспомнить не боль, — его голос был низким, без скрежета, почти бархатным. — Я пытаюсь вспомнить... это. Тепло. Я пытаюсь перезаписать память. Это сложно. Данные повреждены. — Это не данные, Айзек, — я осторожно протянула руку и коснулась его пальцев, лежащих на столе. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Его кожа была прохладной, но не ледяной. — Это чувства. Их нельзя перезаписать. Их можно только... почувствовать заново.       Он медленно, почти нерешительно, повернул ладонь и сомкнул пальцы вокруг моих. Его хватка была слабой, предварительно, как у человека, заново учащегося ходить. —Боюсь, я разучился, — признался он, и в его голосе прозвучала уязвимость, которую я не слышала никогда. — Я научу тебя, — пообещала я, и мои пальцы нежно сжали его в ответ. — Снова.       С этого момента всё изменилось. Наши сессии стали не просто беседами. Они стали... ритуалом исцеления. Я приносила ему не книги, а запахи — свежесрезанную полынь, масло пачули, горький шоколад. Он закрывал глаза и вдыхал, пытаясь оживить в памяти ощущения, а не факты. Иногда он ошибался. Иногда — вспоминал. И тогда на его лице появлялось нечто похожее на улыбку — хрупкую, испуганную, но настоящую.       Как-то раз я застала его в саду. Он стоял под нашим старым дубом и смотрел на звёзды. Без расчётов. Без анализа. Просто смотрел. —Ты говорил, что они похожи на шестерёнки в механизме вселенной, — напомнила я, подходя. — Я был глупцом, — он не повернулся, но его плечо коснулось моего. — Они похожи на... на искры. От костра. Миллиарды крошечных, прекрасных, мимолётных искр. И нет никакого механизма. Есть только... красота. И тишина.       В его голосе не было сожаления. Было смиренное, потрясённое узнавание.       Переломный момент наступил через месяц. Гомес, с присущим ему безумным оптимизмом, устроил в коттедже «вечер воспоминаний». Он принёс старые фотографии, записи безумных песен, которые мы пели на крыше башни Яго. Он не делал это специально для Айзека. Он делал это для всех нас.       Айзек сидел в углу, наблюдая. Его лицо было непроницаемым. Но когда Гомес достал фотографию, где мы все — молодые, беззаботные, счастливые — стояли на фоне его первой, почти рабочей, машины, он вдруг поднялся и вышел в сад.       Я последовала за ним. Он стоял, прислонившись к дереву, и дышал тяжело, как будто борясь с приступом астмы — Они не понимали! — вырвалось у него, и это был крик души, а не машинный визг. — Они видели только хаос! Они не видели... музыки!       Я не сказала ни слова. Я просто обняла его. Обняла плотно, чувствуя, как его худое тело сотрясают тихие рыдания. Он не оттолкнул меня. Он уткнулся лицом в мое плечо, и его fingers впились в ткань моего платья, цепляясь за меня как за якорь. — Я знаю, — шептала я, гладя его по спине, чувствуя под тонкой тканью рубашки лопатки и хребет позвоночника. — Я всегда видела музыку. Я слышала её в твоём смехе. В скрипе твоих шестерёнок. Она всегда была там.       Мы стояли так долго, пока его дрожь не утихла. Когда он поднял голову, его глаза были красными, но сухими. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни расчёта, ни голода. Была лишь бесконечная, утомительная правда. — Я забыл, каково это, — прошептал он. — Быть... Поддержанным. — Я тоже, — призналась я. — Мы оба забыли.       Он медленно, дающий мне все шансы отступить, прикоснулся к моей щеке. Его пальцы дрожали. —Я испортил всё, к чему прикоснулся, Анисия. Я боюсь прикоснуться к тебе. Я боюсь оставить на тебе шрам. — Шрамы уже есть, Айзек, — я прикрыла его руку своей. — Может быть, теперь мы можем помочь друг другу сделать их менее уродливым.       Он наклонился. Медленно, давая мне время отстраниться. И его губы коснулись моих. Это не был поцелуй страсти или обладания. Это было прикосновение. Вопрос. Обещание. Просьба о прощении и предложение надежды одновременно. Его губы были прохладными, но не мёртвыми. Они были живыми. И в них была вся та боль, вся тоска и вся та крошечная, теплящаяся искра чего-то, что могло бы стать любовью, если бы мы были достаточно храбры, чтобы позволить этому случиться.       Когда мы разошлись, между нами повисла тишина. Но это была не пустота. Это было пространство, заполненное доверием. Хрупким, новым, но настоящим.       На следующее утро он передал мне новый чертёж. Но на этот раз это была не схема браслетов. Это был эскиз. Эскиз музыкальной шкатулки, внутри которой крошечные шестерёнки должны были воспроизводить мелодии из наших прошлых, счастливых дней. В углу было написано: «Для тебя. Чтобы создать новые воспоминания. Менее болезненные.»       Исцеление — это не забвение. Это не прощение. Это смелость помнить и смелость позволить себе чувствовать снова. Риск быть раненым снова. Риск любить снова.       Мы оба были сломаны. Мы оба были покрыты шрамами. Но может быть, просто возможнонаши шрамы могли сложиться во что-то красивое. Во что-то новое. Во что-то настоящее.       И мы были готовы попробовать. Вместе.