Под грохот дизеля

Наши герои преодолели долгий путь от места ночлега, и лишь под утро достигли ближайшей таможни. "Долго еще до станции?" – часть меня желала распрощаться с ним, другая же настаивала остаться, пренебрегая всем. – Несколько дней, к тому же, где гарантия, что нас не поймают фашисты? Их сейчас, как грибов… повсюду, – Ганс (или Скитцо, или Скотт, я и сама запуталась), изучая карту, курил папиросу. – И куда ты отправишься? – Господи, Кэтрин, ты серьезно? Зачем мне это? – Не знаю, куда-нибудь. Хотя… куда я денусь, пока война на дворе? – Глаза его смотрели в пустоту, на дорогу. Шел весенний март 1942 года, самое начало. Всего несколько дней, и я свободна, наверное… – Бежим! – он заметил немецкий конвой, и мы поспешили укрыться в ближайшем окопе. – Не двигайся, – он затаил дыхание, и я последовала его примеру. Грузовик остановился, водитель вышел на перекур. – Идем, – он кивнул, и пока водитель не видит, мы прыгнули в кузов. – Ты уверен, что это хорошая идея? – Хотя, о чем я? Конечно же нет, это дерьмовая затея. – Я знаю эти грузовики, там есть спальный отсек. Спрячемся там, дальше я все объясню, – сказано – сделано. Мы устроились в кузове, ожидая, пока водитель вернется. – Может, скажешь, что дальше, Капитан Очевидность? – Я сидела рядом с креслом водителя, не издавая ни звука. – Держи, завяжи ему вокруг шеи, – он протянул мне проволоку, найденную где-то в грузовике. Я смотрела на проволоку, как на чуму. Сама мысль об убийстве звучала дико. С одной стороны, это немец – враг, с другой – он такой же человек. Ладно, Кэт, ты сделаешь это ради своего народа, ради всех евреев, которых замучили эти сволочи. Водитель сел, и грузовик тронулся. Не знаю, сколько мы ехали, но на середине пути Ганс подал мне знак: "Пора". И с этими словами я накинула проволоку на шею водителя. – Дави до конца! – и я надавила. Он рухнул на руль. Ганс тем временем проскользнул на его место и остановил машину, вдавив педаль тормоза ногой. Не сказать, чтобы я была напугана, но… – Надо его выбросить, давай… Ты за руки, я за ноги, – мы вытащили тело и, усевшись в машину, двинулись с места. Всю первую часть пути меня трясло, как осиновый лист, что не осталось незамеченным. – Боишься? Ты пугливее, чем я думал, – он достал из бардачка фляжку и протянул мне. – Давай… Спасибо, – я была напугана до чертиков. Я впервые в жизни кого-то убила, пусть это и был фашист. Я выпила залпом. – Впервые вижу, чтобы евреи пили, – он усмехнулся, взглянув на меня. – Мои мама и папа погибли, когда я была маленькой. Они оставили меня с тетей Лили, но та не терпела мою маму, а потому и меня. Она была влюблена в моего отца, но на горизонте появилась мама, и он ушел к ней. Она отыгрывалась на мне за это, а потом война началась, – алкоголь ударил в голову, и я разоткровенничалась. – Ты мстишь за свой народ, но ты не думала, что они этого не заслуживают? Они работали на фашистов, спали с ними. Ты ведь тоже подверглась этой участи, Кэт. Я никогда не хотел убить тебя, – он отодвинул прядь моих темных волос за ухо и накрыл мои губы своими. Не знаю, что это было? То ли алкоголь ударил в голову, то ли еще что? Но я поддалась этим чувствам.. Сердце бешено колотилось в груди, смешиваясь с остатками выпитого. Я не могла поверить, что только что произошло. Два человека, две жизни, оборванные моими руками. Или, по крайней мере, при моем участии. Это было слишком. Слишком реально, слишком страшно. Ганс, или кто бы он ни был, смотрел на меня с каким-то странным выражением. Не жалость, не осуждение. Что-то более глубокое, что-то, что я не могла разгадать. Он говорил о мести, о справедливости, но я видела, что это больше, чем просто война. Это была личная история. Я вспомнила лицо водителя. Он был так же испуган, наверняка, как и я сейчас. И этот другой, кто он был? Просто солдат, выполнявший приказы? Или кто-то, полный ненависти, как и все они? Неизвестность давила, заставляла искать ответы. Но сейчас времени на размышления не было. Мы были в грузовике, посреди вражеской территории. Каждое мгновение могло стать последним. Я взглянула на Ганса, и в его глазах увидела решимость. Он знал, что делать. А я… я просто следовала за ним, сама не понимая, куда. Этот поцелуй… он был как глоток воздуха в удушливой атмосфере страха и вины. Или, может быть, наоборот, еще больше запутал. Я понятия не имела, что происходит, но инстинкт подсказывал, что сейчас главное – выжить. А дальше… дальше будет видно.