Часть 1

Сабрина была всем. Утром тень ее улыбки сияла для него ярче солнца, вечером — мысли о ней провожали его разум в забытье. И, казалось, все те мельчайшие моменты, что он проживал, были бессмысленны без нее. Ее мягкая светлая кожа летом покрывалась веснушками, а зимой становилась светлой, как бумага. По четвергам она пила кофе с корицей и верила в несчастья, приносимые черными котами. В сумке она носила десятки конфетных фантиков и краснела каждый раз, когда приходилось вываливать их на стол, чтобы достать потерявшуюся вещь. Он мог вспомнить тысячи деталей из которых строился ее день, но не вспомнил бы ни одной из своей. Чем он завтракал сегодня? Вероятно, яичницей. Скорее всего. А что он надел? Только посмотрев в зеркало в углу он подмечает серый свитер и потертые джинсы. Соломенные сухие волосы лежат аккуратно, вероятно, он их расчесывал с утра. Очки протерты с полиролью, раз блестят такой удивительной чистотой. Нет, педантичность — совсем не его черта, его черта — автоматизм и механичность. И, пожалуй, тревожиться тут незачем. Неужели лучше каждый день тратить время на выбор одежды или завтрака? Какой смысл имеет то, что ты сегодня съел или надел, если уже через неделю ты и не вспомнишь об этом? О, о Сабрине он вспомнит и через неделю, и через две и даже через год. Он опять скользит взглядом по зеркалу. Отражение не улыбается, но в уголках рта и на лбу видны складки морщин. Его они не тревожат. Не тревожит и неуловимая блеклость в глазах, прозрачность кожи. Он со звоном роняет ложку в тарелку с салатом. Кислые оливки, пресный латук и безвкусные помидоры. Гадость. Что с того, что не вкусно? Главное, что полезно. Где-то жужжит старенький телевизор и ругаются уборщицы, шумит дешевая кофеварка. Пыльный поднос не добавляет очков к аппетиту. Пора садиться за месячный отчет. Вихрь под названием «Сабрина» врывается в кафетерию с задорным смехом. Он уже научился контролировать глупые улыбки, наползающие на лицо при ее виде, но остановить блеск в глазах не мог. Словно поменялось что-то в его осанке, лицо посветлело. Девушка просияла улыбкой, выкрикнула какое-то приветствие и принялась лавировать между столов в направлении к нему. О, как я рада, что застала тебя здесь! Ты не поверишь, что произошло сегодня утром! Его ничуть не интересовали события сегодняшнего дня. «Вчера» или «завтра» вызывали еще меньше эмоций. Он придвинул поближе поднос, лишь бы занять чем-то руки. Прерывисто выдохнув, он сжал его края и попытался принять невозмутимое выражение. Глаза блуждали по ее губам, скрывающим ряд ровных белых зубов, по ушам, оттянутым под тяжестью ее огромных сережек, по ресницам в синей туши. Сабрину же было не остановить. Цепочка из людей и событий разрасталась, а она все сильнее размахивала руками. Что-то было не так. Ладонь выглядела не так, как раньше. На безымянном пальце блестел тонкий ободок кольца. Внутри что-то сжалось. Только один этот кусочек драгоценного металла заставил его вынырнуть из мирных наблюдений за ее движениями. Похоже, Сабрина тоже заметила в нем перемену, ее золотистые кудри перестали прыгать в такт ее словам. — Ты все же заметил! — она выжидающе заглянула в ему в глаза. С плохо скрываемым возбуждением она ждала вопросов. — Красивое. — смог лишь выдавить он. Внутри все еще теплилась надежда на то, что она просто перепутала палец. Разочаровавшись в его реакции, она опустила глаза. — Конечно, это все очень неожиданно. Мы с Джеффом знакомы всего месяц. — Она принялась рассматривать свой красный маникюр. — Но разве это преграда для настоящей любви? — она заглянула ему прямо в глаза. В горле застрял ком. Он закашлялся. Рука мгновенно сжалась в кулак, больно царапая кожу. — Джефф? Что за Джефф? — произнес он с фальшивым безразличием, и больше уже ничего помнил. Он очнулся посреди морозной улицы. Белые снежные мухи мягко опускались на грязно-рыжий асфальт. Мороз холодил кожу, кажется, она стала непривычно влажной. Легкое пальто совсем не грело, не спасал и глупый полосатый шарф. Мир, до этого казавшийся таким простым и понятным, вдруг наполнился звонкими мелочами. За углом завывала собака, с грохотом мчался грузовик, холод пробирал до самых костей, а в воздухе сквозил запах бензина и выхлопных газов. Словно младенец он хлопал глазами в этой новой для него вселенной. Ведь раньше он слышал только ее голос, вдыхал только аромат ее парфюма, видел только ее смеющийся взгляд. Жизнь, на которой яркими маркерами было выведено «Сабрина» была утеряна окончательно. Период «пост-Сабрины», как он окрестил его про себя, с первого взгляда был угрюмым и жестоким. Думать было не о чем, говорить нечего, да и делать, вобщем-то тоже. Отчаяние бесцельно вело его по узким улицам города и подкидывало все больше печальных картин. Вот у прохожей сапожки как у Сабрины, а вот у этого мальчика цвет волос точь-в-точь. Из этой двери слышен смех один-в-один, а из этого окна виден до боли похожий силуэт. Синий мрак сгущался, вечер озарил свет тысячи фонарей и вывесок. Грязные песочные пятна расплывались в снегу под ногами, освещенные оранжевым электрическим светом окон. Запах. Вот, что выдернуло его из раздумий. Не бензин, не помои и не газы витали в воздухе. Сладость вливалась в легкие горячими потоками. В его голове словно взорвалась тысяча фейерверков. Никогда он не чувствовал столь заманчивого запаха свежей выпечки и фруктов. Желудок болезненно скрутило, напомнив ему о том, что, кроме ненавистного салата и «возможно, яичницы» в нем ничего не водилось. Маленькая пекарня на углу встретила его теплом и звоном дверного колокольчика. Запахи, так дурманящие мысли, усилились. На прилавке лежали десятки чудесных угощений. Шоколадные домики с крышами из драже, свежие круассаны, усыпанные миндальной крошкой, пирожные в виде кроликов, торты с нежными кремовыми розочками, пончики с посыпкой и еще множество разного вида вкусностей. Одного взгляда хватило, чтобы сделать заказ. Слоеное тесто булочки образовывало корзинку, в которую поместили залитую сиропом вишню. Неконтролируемым жестом он потер руки в предвкушении, сам подивившись овладевшему им возбуждению. Откусив маленький кусочек, он простонал от удовольствия, не заботясь о следах сахарной пудры у себя над губой. Никогда раньше еда не приносила ему столько удовольствия. Мягкий хруст теста, сладкий сок начинки вдохнули первую жизнь в «пост-Сабрину». Он не мог остановить это наслаждение, с жадностью откусывая все большие куски, смакуя каждую крошку. Мысли бежали из головы, словно тонущие с корабля, оставляя после себя лишь необъяснимое теплое счастье, доселе ему совершенно не ведомое. Не заботясь о липких руках, он доел последнюю крошку, выбежал из пекарни, вытирая руки о многострадальное пальто. Огни города перестали слепить глаза, снег приветливо заскрипел под ногами, окна домов перестали быть темными и бездонными. Собаки на поводках не скалились, а хотели познакомиться. Тепло разлилось внутри миллионом жгучих искорок. Стало невыносимо жарко, и он стянул шапку, взъерошив некогда идеальную прическу. Плотный узел шарфа распался сам собой, дав материи спокойно повиснуть на шее. Он ускорил шаг, дыхание сбилось, толчками вырываясь из легких. Он уже почти бежал, когда его пробрал звонкий не сдерживаемый смех. Парочка прохожих обернулась, но ничего не сказала. А он остановился, согнулся пополам, задыхаясь то ли от бега, то ли от смеха. Дом встретил его тишиной. И на секунду он подумал, что темная туча «пост-Сабрины» вернулась. Но стоило только включить торшер, прибавить тепла на батарее и задвинуть шторы, как удовлетворение хлынуло из его души прямо в спальню. Впервые ему стало так тепло, что можно обжечься, впервые свет торшера не вселял одиночество. Зеркало в углу словно приглашало в него заглянуть. Лицо, которое смотрело на него в отражении пугало своей чуждостью. Ярко-голубые глаза сверкали в предвкушении чего-то, золотистые волосы блестели в свете лампы, на алевших губах появилась счастливая улыбка.