Глава 2 Астория

Как это прекрасно – быть отцом, особенно твоим Я видел всю планету, но в тебе есть целый мир Ты ещё не умеешь, но мы часто говорим С тобою нахожу себя другим

Jah Khalib

                                                                                 Астория Сегодня ученики Академии «Ингенгард» возвращались после зимних каникул, шумно распаковывая чемоданы и обсуждая, кто где побывал. Кто-то успел прокатиться на лыжах в Альпах, кто-то — погреться на средиземноморских пляжах, а некоторые — просто проведали родственников, как и юная  Астория де Врис. Она шла по скрипучей дорожке к зданию, чувствуя лёгкое возбуждение и тихое ожидание встречи с отцом, с которым не удалось провести праздники. На ней было изысканное пальто от Chanel цвета глубокого крема, с аккуратным ремнём на талии, а под ним — кашемировый свитер и юбка длиной до колена. На ногах — высокие замшевые сапоги, которые тихо скрипели на заснеженной дорожке. Два аккуратных пучка на голове делали её вид одновременно игривым и строго аристократическим, а шелковый шарф нежно обрамлял шею. Когда она вошла в кабинет Валентина де Вриса, мягкая лампа бросала тёплый свет на полированное дерево, смешивая аромат старого дуба с едва уловимым шлейфом табака и свежей бумаги. Она перевела взгляд на тяжёлые полки с книгами и вдруг ощутила знакомое, почти забытое чувство. В детстве она часто оказывалась в этом кабинете. Но не по нарушению правил, как, к примеру, Робер Фалькенбург или богатей Делакруа, которых не раз ловили на дерзких проделках и приводили сюда с виноватыми лицами. Нет. Её путь к этой двери всегда был иным. Она приходила сюда сама, потому что знала: за массивным столом, под тусклой лампой, её будет ждать отец. Строгий, собранный, но всё же — её единственный собеседник в те годы, когда тишина академии казалась непробиваемой. — Снова занялся теннисом? — поинтересовалась Астория, заметив, как отец натягивает пиджак после утренней тренировки. — В форму прихожу, — улыбнулся Валентин. Его улыбка была мягкой, почти тёплой, с лёгкой тенью иронии в уголках губ. — Помнится, в детстве ты всегда просилась со мной на корт, даже когда мороз бил по щекам. -Мы уже не в детстве. Мне давно не 10 лет. - задумчиво произнесла Астория, и в её голосе прозвучали едва уловимые нотки грусти. - Но я буду не против, как нибудь с тобой поиграть. На её губах застыла лёгкая улыбка, а в глазах появился блеск, при мысли что можно будет провести время с отцом. Валентин глядя на дочь, мягко улыбнулся. -Обязательно поиграем. Разве я могу отказать своей маленькой принцессе? -Не надо меня так называть! Я уже не маленькая! - наигранно возмущённо воскликнула девушка, покрываясь румянцем. -Ладно, ладно, большая и старая принцесса! - ответил Валентин, поднимая руки в примирительном жесте. И тут же оба рассмеялись, выпуская эмоции и расслабляясь. Только наедине они позволяли быть собой, снимая маски. Астория из стервы, превращалась в обычную школьницу, которая все свои тайны доверяла только отцу. А Валентин рядом с ней забывал о всех своих проблемах, она всегда умела найти нужные слова что поддержать, а иногда даже отругать, когда это необходимо. Он позволял ей больше, чем кому-либо, чем самой любимой девушке. Для него дочь всегда была на первом месте. -Как ты отдохнула? Как бабушка и дедушка? - поинтересовался мужчина, разливая по фарфоровым чашкам только что заварившийся зелёный чай и доставая из ящика коробку фруктового зефира. Он всегда был у него в кабинете, потому это любимая сладость Астории. Увидев зефир, девушка тут же потянулась к нему и схватила яблочную зефиренку, самую вкусную по ее мнению. -Всё хорошо, мы неплохо провели время. Дед не оставляет попыток научить меня играть в шахматы. Но у меня не получается! Ты соскучился по ним? Давай на весенних каникулах поедем вместе к ним в Волендам? - предложила девушка, запивая сладость, делая глоток чая, и грея руки о горячую кружку. -Я постараюсь, но пока не знаю... Будет последняя четверть, экзамены впереди. Давай не будем загадывать, хорошо? - Валентин приобнял её, Астория положила голову ему на плечо, чуть прикрывая глаза и расслабляясь. Они тихо о чём-то переговаривались. Разговор не о чём не обязывал, обоим было комфортно.  На улице стало смеркаться, опять повалил снег, который мерцал в лучах фонарей. В комнате царил уют и умиротворение. Валентин на мгновение сморщил лоб, глубокие складки не скрывали лёгкой тревоги. Он тихо вздохнул и протянул руку, аккуратно потрепав её по голове. Два аккуратных пучка дрогнули, а Астория закатила глаза: — Ах… — пробормотала она, — вы всё ещё треплете меня так, будто я ребёнок. — А ты всё ещё позволяешь себе быть ребёнком, — тихо усмехнулся Валентин, не разжимая рук. — Даже когда изо всех сил стараешься казаться стервой. Астория чуть приподняла бровь, глаза блеснули, тон стал едва слышимо язвительным: — Ну что ж, папа… посмотрим, насколько вы умеете компенсировать свои упущения  в виде отсутствия вас в Рождественскую ночь — Она усмехнулась и поправила шарф. — И, к слову, бабушка, похоже, не ошибалась: я всё ещё в обиде за Рождество. Валентин тихо рассмеялся, тон неожиданно стал мягким, тёплым, почти музыкальным: — Знаешь что? В этом году я обещаю — проведу с тобой все летние каникулы. Без отговорок, без командировок, без дел. Только мы, солнце, корт и море. Астория слегка отклонилась назад, закатив глаза, но уголки губ дрогнули в едва заметной, изысканной улыбке: — Обещаешь? — спросила она с едва заметной игривой язвительностью. — Вызов принят, Астория, — тихо рассмеялся Валентин. — Но предупреждаю: я умею играть в долгую. Астория села ровнее, поправляя два аккуратных пучка, однако её скепсис смешивался с волнением, но сейчас она чувствовала себя любимой и защищённой, готовой к любым неожиданностям этого зимнего дня. — А твои зимние каникулы, — тихо спросила Астория, прищурившись, — как прошли у тебя, папа? Валентин на мгновение замер, слегка откинувшись на спинку кресла и сжав руки, словно стараясь подобрать слова, которые одновременно могли бы быть честными и мягкими, не разрушая уюта и тонкой магии момента. Его взгляд, устремлённый в окно, будто ловил скользящие по снегу лучи утреннего солнца, а тёплый свет отражался в светлых глазах, придавая им почти неуловимое сияние. — Встретил… — тихо начал он, с лёгкой паузой, будто бы слова сами выбирали путь к губам, — прекрасную девушку, — сказал Валентин почти шёпотом, так, что звук его голоса растворялся в тихой тишине кабинета. Он повернулся к дочери, и её глаза невольно зацепились за то спокойное достоинство, с которым он произносил каждое слово, за лёгкую задумчивость в линии челюсти, за мягкое движение бровей, выдающее искреннюю теплоту и интерес. — Она будет преподавать у тебя французскую литературу. — Его тон стал чуть более оживлённым, словно он делал маленький подарок, слегка пряча улыбку в уголках губ. — Думаю, вам будет интересно познакомиться. Астория чуть наклонила голову, прищурившись и наблюдая, как её отец откинулся назад, пальцы едва касались подлокотников кресла. В его движениях была точность и плавность, сдержанная сила, которая всегда завораживала, тихая харизма, которая не нуждалась в словах. — Прекрасная, говоришь… — проговорила она, её голос едва слышимо дрогнул от лёгкой насмешки, но глаза блестели любопытством и хитрой провокацией. — И что, папа, вы прямо влюбились с первого взгляда или это… исключительно преподавательский интерес? Валентин улыбнулся, а позже ответил, проникнутый теплом и тихой иронией: — Любопытство, ум, шарм… — тихо проговорил он, слегка наклонив голову, будто бы изучая реакцию дочери. — Это чувство, Астория, иногда приходит внезапно, но оно искреннее. И я хочу, чтобы ты знала: она достойна уважения, как человек, и как учитель. Астория слегка скривила губы в едва заметной усмешке, поправляя два пучка:  -- Ты ее правда любишь?  — Люблю, Астория. — Он слегка улыбнулся и опустился на кресло рядом с ней. — Да, люблю. И это чувство не исчезнет, даже если весь мир будет против. И я хочу, чтобы ты это знала. Чтобы понимала… что любовь, настоящая, приходит не часто, но когда она приходит — она изменяет всё. Она заставляет видеть жизнь иначе, делать выбор иначе… и иногда испытывать лёгкую дрожь от того, что сердце снова способно трепетать. Астория внимательно слушала, её внутренний скепсис смешивался с едва заметным волнением, словно под прозрачной поверхностью льда пробивалась живая, тревожная река. Она медленно села ровнее, поправила шелковый шарф, который мягко обвивал её шею, и слегка усмехнулась.  — Ну что ж, папа… — её голос был напевным, будто нарочно тянул слова, — посмотрим, насколько «прекрасная» сумеет выдержать моё внимание и мой… изысканный взгляд. Валентин рассмеялся, смех его был негромким, почти интимным, и вместе с тем — удивительно ласковым.  Астория же молчала чуть дольше, чем следовало бы, словно смаковала каждое слово отца, раскладывала их по полочкам, изучала не только смысл, но и тон, малейшие паузы и тени на лице Валентина. Она знала — он говорит искренне, слишком искренне, чтобы это можно было принять без внутреннего протеста. — Папа… — протянула она с лёгкой иронией, чуть поправив шарф на шее и склонив голову вбок, — тогда мне остаётся лишь надеяться, что мне не придётся застать вас вместе. Ведь, признаюсь, это зрелище… — она выдержала паузу, приподняв брови и слегка закатив глаза, — будет явно неприятным. Валентин тихо усмехнулся, но в его глазах на миг мелькнула грусть. Он не упрекнул её, не оборвал, наоборот, слушал внимательно, как будто даже колкость дочери имела для него значение. Он слегка наклонился вперёд, и мягкий свет лампы заскользил по его светлым глазам, делая их почти прозрачными. — Неприятным, потому что ревнуешь, — сказал он почти шёпотом, и уголки губ дрогнули в тёплой улыбке. — Астория, я ведь всегда буду твоим отцом. Никто не отнимет этого места у тебя. Его рука вновь привычно коснулась её головы, погладила акудрявые волосы, и Астория — как всегда — закатила глаза, делая вид, что раздражена. Но в её жесте, в том, как она чуть подалась к его ладони, была спрятана детская слабость, тщательно скрытая под слоями иронии. — Ревность… — протянула она, чуть прищурившись, и её тон был наполнен ядом и жеманством одновременно. — Возможно. Но только не к женщине, которая вдруг решила стать частью твоей жизни. Скорее к тому, что она отнимет у меня тебя. Валентин мягко вздохнул, и в его голосе, когда он снова заговорил, слышалось больше тепла, чем иронии: — Ты не потеряешь меня, Астория. Напротив, если позволишь — приобретёшь ещё одну возможность видеть, как любовь меняет человека. Она чуть усмехнулась, но в глубине её сердца что-то болезненно дёрнулось. Всё её нутро кричало: «пусть исчезнет! пусть уедет!» — но вслух она лишь откинулась в кресле и холодно бросила: — Посмотрим, папа. Я умею быть наблюдательной.                                                                                *** Часы пробили десять. Они вышли в коридор. Тяжёлые удары эхом разнеслись по коридорам академии «Ингенгард», отдаваясь в высоких сводах, как гул далёкого колокола. Лампы в бронзовых креплениях мерцали приглушённым светом, отбрасывая длинные тени на каменные стены, украшенные выцветшими фресками и строгими гравюрами времён основания школы. Когда они подошли к лестнице, Валентин остановился. Астория чуть напряглась, но глаза её горели тихой дерзостью. — Завтрак теперь в семь… и у тебя будет отдельная комната. Просторная. С высоким окном. Ты сможешь смотреть на сад, на липовую аллею. Тебе понравится. Но Астория уже не слышала. Её шаг замедлился, глаза остановились на доске почёта, освещённой одинокой лампой. Стекло слегка отражало её собственный силуэт, но за ним, в строгих рядах лиц и имён, таилась память школы, её гордость, её легенды. И среди всех — одно лицо сразу вспыхнуло. Фрейя. Астория замерла. Сердце её ударило чаще, дыхание стало тише. Фрейя… та, кого она знала лишь издалека. Старшая, сильная, будто созданная из света. Она шагала всегда так уверенно, словно двор академии принадлежал только ей; её смех был заразителен, а взгляд — недосягаем. Казалось, к ней невозможно приблизиться. И в памяти всплыло — начало сентября. Астория сидела у окна своей комнаты, бледная от болезни, с пылающими висками, прижата к подушке. Она не могла выходить, её прятали. Никто не знал, что за занавеской таится взгляд. И только она — девочка, лишённая свободы, наблюдала за Фрейей. Как та смеялась с другими. Как бежала по двору, не оборачиваясь, свободная, лёгкая, сияющая. Астория впитывала каждый её шаг, каждый поворот головы. Но тогда они были в разных мирах: одна — прикованная к постели, другая — властительница двора. Валентин заметил её взгляд. Его голос прозвучал мягко, но в нём пряталась тяжесть, как в глубоком колоколе: — Бедная девочка… Её мать арестовали ещё полгода назад. Слова разрезали воздух. Астория обернулась, нахмурилась. Её голос был глух, в нём слышалось недоумение: — За что? Семья казалась благополучной. Я помню её… Она всегда смеялась, шла с уверенностью…. А теперь — это. Почему так жестоко? Валентин опустил глаза, тяжело выдохнул. — Её мать обвинили в краже идей. Голландия любит искать виноватых. Иногда достаточно одного неверного письма, одного подозрительного жеста — и жизнь рушится. Всё меняется в одно мгновение. Астория сжала кулаки. «Кража идей? Мать Фрейи? Но Фрейя… она ведь ни в чём не виновата! Она всего лишь девочка, и всё же ей приходится платить чужую цену…» — Это несправедливо, — сказала она вслух. Голос дрожал, но был твёрдым, как лёд. — Она ни в чём не виновата. Отец наклонился к ней, его глаза мягко блеснули в свете лампы. Взгляд был полон понимания и почти невысказанной просьбы. — Я знаю, Астория, — прошептал он. — Именно поэтому прошу тебя: если встретишь её — прояви доброту. Подружиться с ней будет нелегко. Она закрыта, ранимая. Мир предал её слишком рано. Но… ты можешь стать для неё опорой. Хоть на мгновение. Астория смотрела на лицо Фрейи за стеклом — такое далёкое и в то же время близкое. В груди её шевельнулось странное чувство: не соперничество, не насмешка, не холодное превосходство. Что-то мягкое, осторожное, словно тонкая ниточка, тянулась к тому образу. Она прижала ладони к груди, выдохнула медленно, как будто сама себе давала обещание. — Я попробую, пап, — сказала она тихо, но отчётливо. Губы дрогнули в лёгкой, почти дерзкой усмешке. — Но только ради тебя. Его рука легла ей на плечо, тяжёлая и тёплая. Он не сказал ни слова.  В этот момент из верхнего коридора раздался тихий скрип шагов. Шпикер спустилась вниз, держа в руке небольшой фонарик. Его свет дергал тени по стенам, обнажая старинные фрески и гравюры. Управляющая выглядела так, словно сама коридорная темнота подчинилась её суровому взгляду. Она остановилась у подножия, слегка прищурившись, будто оцениваяпроисходящее. — Добрый вечер, — начала она ровно, но с заметным оттенком раздражения, — я пришла сообщить вам… новости, которые, уверена, вызовут у вас бурю эмоций. Валентин чуть приподнял бровь, едва заметно улыбаясь уголками губ, и кивнул: — Новости, говорите? Давайте, Шпикер. Расскажите, что случилось. — Фрейя и Корнелия наказаны, — произнесла она медленно, словно проговаривая каждое слово с особой тщательностью. — И, могу вас уверить, наказание это заслуженное. — Её тон стал чуть острее, — их поймали в комнате мальчиков. Астория чуть скривила губы, тихо хихикнув. Она почувствовала, как Валентин едва заметно улыбается уголками губ, сдерживая лёгкое веселье. — В комнате мальчиков, говорите… — повторил Валентин ровно, слегка наклонив голову, — действительно, похоже, они решили проверить границы правил. Шпикер прочно сцепила руки на груди и, слегка наклонившись, ответила с едкой интонацией: — Проверять границы? Увы, господин директор, ваши ученики умеют изощряться даже в таких, казалось бы, банальных вопросах. Кто бы мог подумать, что эти юные умы способны на такую… изобретательность? — Изобретательность, — повторил Валентин тихо, уголки губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой усмешке. — Мне кажется, это слово подходит лучше, чем «непослушание». Шпикер, не отводя взгляда, чуть прищурилась: — Не думаю, что слово «изобретательность» удовлетворит правила академии. Но, конечно, я понимаю — правила созданы не для того, чтобы их строго соблюдать, а для того, чтобы показывать, кто умеет нарушать их с грацией. Астория сдержанно хихикнула, заметив, как Валентин едва заметно повёл плечом, словно разделяя внутренний юмор ситуации. — Значит, — продолжил он мягко, слегка улыбаясь, — вы предлагаете мне завтра поговорить с ними? — Разумеется, — сказала Шпикер сухо, с лёгкой ехидной ноткой. — Утром, когда страсти улягутся и пока юные дамы перестанут носить свои дурные улыбки. Поверьте, господин директор, смотреть на то, как они стараются изобразить покорность, иногда даже забавно. — Забавно, говорите… — Валентин едва заметно улыбнулся, глаза его блестели в мягком свете ламп. — Я всегда считал, что немного забавы в правилах только оживляет атмосферу. — Да, — согласилась Шпикер, слегка кивнув, — если только вы считаете, что нарушители должны находить утешение в своей хитрости. Но, уверена, вы поймёте мою точку зрения: дисциплина не терпит слабостей. — О, — сказал Валентин тихо, с лёгкой усмешкой, — я понимаю. И завтра с удовольствием напомню юным дамам, что академия — это не только стены и книги, но и правила, которые можно… э-э… проверить на практике. Шпикер слегка нахмурилась, скользя взглядом по фигуре Валентина, и кивнула. — Очень хорошо, — сказала она ровно, фонарик слегка дернулся в руке. — Тогда я оставляю вас. Доброй ночи, господин директор. И, разумеется, доброй ночи, мадемуазель де Врис. — Доброй ночи, Шпикер, — произнёс Валентин, лёгкая улыбка всё ещё играла на его губах. — Пусть им хватит времени подумать о последствиях. Астория кивнула, едва сдерживая внутреннее хихиканье. Она представляла, как Фрейя и Корнелия будут реагировать утром: строгость и язвительность Шпикер — и как это будет сочетаться с их собственным темпераментом. «Ах, как они напоминают мне детство», — думала Астория. «И как приятно иногда наблюдать за этим» Шпикер уже почти развернулась, чтобы удалиться в коридор, когда вдруг её взгляд скользнул по Астории. Острый, холодный, точно луч фонаря, он задержался на лице девушки, будто проверяя её реакцию на услышанное. — А вам, мадемуазель де Врис, — произнесла она чуть медленнее, чем следовало, с сухой интонацией, где угадывался оттенок скрытой иронии. — Рекомендую помнить: академия — не место для смеха над чужими проступками. Сегодня это Фрейя и Корнелия, завтра — кто угодно. Фонарик качнулся в её руке, отбрасывая на стену острый клин света, и тень Астории вытянулась, словно подчёркивая сказанные слова. Астория прикусила губу, чтобы сдержать ответную усмешку. Она встретила взгляд Шпикер прямо, не отводя глаз, — в этом взгляде была дерзость, едва заметная, но ощутимая, как щекотка под кожей. Внутри же её мысли вертелись вихрем: «Ах, эта Шпикер… Вечно с фонариком, вечно с этим взглядом, словно сама ночь ей подчиняется. Она будто рождена из холодного камня и строгих правил. Суровая, прямолинейная, она идёт так, словно всё вокруг — под её властью. И всё же… как же скучно! В её мире нет места для игры, для лёгкости. Только контроль, правила, выверенные слова. Но именно этим она опасна: её серьёзность давит, как холодная рука, и я вижу, почему многие в академии боятся её шагов в коридоре». Астория чуть склонила голову, позволив себе мягкую, почти незаметную улыбку. «Ну что ж, — подумала она, — посмотрим, кто кого сумеет переиграть в этой шахматной партии».                                                                                                                                                *** Коридоры академии «Ингенгард» редко знали настоящий шум. Их своды привыкли хранить лишь размеренные шаги, приглушённые голоса и шелест страниц, словно само здание было создано для тишины и дисциплины. Казалось, даже воздух здесь всегда оставался неподвижным, прозрачным и строгим, как в музее. Но этой ночью всё изменилось. Сначала был треск. Такой резкий, что у Астории в груди будто что-то оборвалось. Треск шёл снизу, от самой горы, на которой стояла школа, и был похож на громкий хруст сломанного позвоночника. Затем гул — тяжёлый, протяжный, словно сам каменный хребет содрогнулся и передал эту дрожь стенам и полу. Окна задрожали, в бронзовых креплениях лампы качнулись, отбрасывая странные, рваные тени, похожие на силуэты чудовищ. И, наконец, крики. Женские, мужские, детские — сотни голосов разом, неразборчивых, пронзительных, сливающихся в один панический хор. Астория резко подскочила. Её сердце билось так быстро, что она слышала удары крови в ушах. Она обернулась к отцу, и их взгляды встретились. В этот миг мир вокруг словно исчез: осталась только его фигура, внезапно ставшая выше, шире, крепче. Он выпрямился, собрался весь, и Астория с трепетом подумала, что отец теперь больше похож на военачальника, чем на директора академии. — Тишина! — его голос разнёсся по коридору, гулкий и резкий, словно сталь ударила о металл. И — чудо! — хаос дрогнул. Будто крики врезались в стену этого голоса и тут же оборвались. Вместо них остались всхлипы, сиплое дыхание и тревожные, прерывистые голоса. Астория обвела взглядом коридор: он был полон внезапно появившихся детей. Одни — в длинных ночных рубашках, с босыми ногами, дрожащими от холода. Другие — в спешке натянувшие форменные пиджаки поверх пижам. Кто-то сжимал в руках книги, кто-то игрушки, кто-то шарфы, наспех накинутые на плечи. Первоклашки прижимали к груди плюшевых зверьков, у кого-то из них по щекам катились слёзы. Старшие пытались держаться ровно, но губы их дрожали, глаза блестели страхом. Валентин не отпускал руки дочери. Его ладонь, тёплая и сильная, сжимала её маленькую ладонь так крепко, что Астория ощущала не только его силу, но и его тревогу. Это был жест защиты, но в нём было и нечто большее: отчаянная потребность удержать её рядом. Он обернулся к молодому учителю математики. Тот стоял бледный, худой, с глазами, полными ужаса, словно ещё подросток, внезапно оказавшийся в мире взрослых бедствий. — В столовую, — резко приказал Валентин. — Всех детей. Немедленно. Чай, одеяла. Согреть и успокоить. Голос его не допускал возражений, но был одновременно чётким и заботливым. — Д-да, господин директор, — пробормотал учитель, едва справляясь с дрожью. Он оглянулся на детей, глубоко вдохнул и вдруг преобразился: в его движениях появилась собранность. Он повёл за собой младших, словно пастух овец, осторожно, но твёрдо, оберегая каждого. Малыши вцепились в его пальто, цепочкой потянулись за ним, и постепенно шум внизу стихал. Тем временем сам Валентин, всё так же не выпуская руки Астории, поспешил наверх. За ним — Шпикер, сухая, костлявая, с напряжёнными чертами лица; сутулый священник в чёрной сутане; и растрёпанный преподаватель естествознания с расстёгнутым воротником. Их шаги гулко отдавались по лестнице. С каждым пролётом крики становились громче. Они уже не были похожи на общий хор — это были отдельные, отчётливые голоса, бьющиеся о каменные стены. И вот — массивная дубовая дверь. Комната Миллера. Дверь выглядела неприступной, её тёмное дерево тускло блестело в свете лампы. Они застучали. Сначала осторожно. Потом сильнее. — Господин Миллер! — голос Валентина был холоден и суров.— Откройте немедленно! Мне необходима ваша помощь Ответа не последовало. За дверью тянулась глухая, удушающая тишина. Астория сжала пальцы отца, и он ответил таким же крепким сжатием. Его ладонь передавала ей уверенность, но она чувствовала и то, что под этой силой скрывается беспокойство. Он не выпускал её — и это было не только защитой, но и страхом потерять. Вдруг к ним подбежал Робер. Его дыхание было сбито, волосы растрёпаны, лицо раскраснелось. Он выглядел так, словно пробежал весь замок, не останавливаясь. Глаза его блестели от паники. — Их нет! — выкрикнул он, задыхаясь. — Фрейи и Корнелии нигде нет! Астория вздрогнула, её сердце снова забилось учащённо. Она сжала руку отца так сильно, что её пальцы побелели.Валентин резко обернулся. Его глаза сверкнули холодным, металлическим светом. — Подождите, Робер, — произнёс он твёрдо. — Сейчас не до них. Мы должны— — Нет! — перебил мальчик. Его голос надломился, стал хриплым, отчаянным. — Вы их заперли! Вы сами! В этой комнате! Эти слова, как камень, упали в коридор. Воздух будто застыл, а тишина, последовавшая за ними, была тяжелее любых криков. Шпикер пришла в движение первой. Её лицо налилось краской, глаза сверкнули. Она шагнула к Роберу и, с неожиданной силой, схватила его за ухо. Её пальцы — сухие, костлявые, похожие на когти — впились в его кожу. — Дерзость! — выкрикнула она, и голос её зазвенел, как разбившееся стекло. — Как смеешь кричать в присутствии господина директора?! Астория затаила дыхание. Она видела, как Робер вздрогнул, как его лицо перекосилось от боли и унижения. Видела и другое: жёсткую хватку Шпикер, её горящие глаза, её жестокую решимость. И в этот миг в груди Астории что-то перевернулось. — Отпустите его! Шпикер обернулась, поражённая дерзостью. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Сухая женщина с лицом, перекошенным от гнева, и юная де Врис, чьи губы дрожали, но взгляд был неумолим. — Я сказала: отпустите, — повторила Астория тише, но так, что каждое слово прозвучало, как приговор. Шпикер сжала губы, глаза её сверкнули, и, с резким движением, она разжала пальцы. Робер отшатнулся, прижимая руку к уху, и тяжело задышал. — Шпикер, — произнёс Валентин, голос его ровный, но с напряжённой строгостью, — откройте комнату девочек. Мы должны убедиться, что с ними всё в порядке. Шпикер сжала фонарик так, что пальцы её побелели, и кивнула молча. Её взгляд был жёстким, но скрывал уважение к директору, в отличие от тревожного беспокойства, которое чувствовалось в воздухе. Валентин отступил на шаг к двери. Ладонь его держала Асторию, но слегка ослабив хватку, чтобы она могла говорить: — Астория… — он наклонился чуть ближе, тихо, почти шёпотом: — Ты случайно не помнишь… Миллер говорилчто-то о снотворном? Может, он его принимает? Астория напряглась, и её глаза, большие и внимательные, быстро пробежали по памяти. В голове всплыли обрывки разговоров, неясные намёки, тихие упоминания в прошлом году о том, что Миллер принимал что-то для сна, чтобы лучше переносить долгие часы ночных исследований. Она вздохнула, голос едва дрожал: — Да… да, пап. Кажется, он говорил что-то такое. Он иногда упоминал, что это помогает уснуть… Валентин кивнул, сжимая пальцы дочери. Сердце его билось так же сильно, как и её. Он наклонился к двери, почувствовав холодный металл ручки под пальцами. Тяжесть двери казалась символом того, что за ней скрывается что-то страшное, неведомое. — Хорошо, — сказал он, почти шёпотом, но уверенно. — Попробую открыть её сам. Мы должны убедиться, что живы девочки. Шпикер медленно поднесла ключ к замку двери, руки её слегка дрожали, пальцы туго сжимали фонарик. Коридор казался ещё более узким и давящим, словно стены сами ждали её действия. — Осторожно… — прошептала Астория, не отпуская ладони отца. Сердце билось так сильно, что казалось, что каждый удар отдаётся в каменные своды, отражаясь эхом. Щёлкнул замок. Дверь открылась, и мгновенно на них обрушился снег. Он вылетел из щели, как будто сама академия выдохнула ледяным дыханием, сшибая Шпикер с ног. Женщина закричала, потеряла равновесие, руки сжали фонарик, но она не смогла удержаться — снег и холодный ветер ворвались в комнату, смешавшись с запахом сырой древесины и мокрой ткани. Астория едва успела шагнуть назад, чтобы не быть сбитой потоками снега, а Валентин, не колеблясь ни секунды, шагнул прямо в комнату. Его домашние тапочкипроваливались в ледяную массу, но он держался уверенно, глаза сосредоточены на темноте перед собой. Сердце билось ровно, рука сжимала ладонь дочери, которая стояла в коридоре, напряжённая и готовая действовать. — Астория! — крикнул он, его голос перекрыл шум, смешавшийся с треском и скрипом. — Они могут быть в шкафу? Астория вздрогнула, холод пробежал по спине, но её глаза загорелись: она знала, что Валентин прав. Тишина в комнате нарушалась только гулом лавины за стенами и тихим скрежетом, когда снег оседал на мебели. — Может быть, они там! — крикнула она, указав в угол комнаты, где стоял старый, тяжёлый шкаф. Его двери были прикрыты. Валентин, не теряя времени, шагнул по сугробам прямо к шкафу. Он упёрся ногами в сугроб, ощущая, как ледяные крошки скрипят под сапогами, словно сопротивляясь каждому его шагу. Снег сыпался с верхних полок и карнизов, падая тонкими стрелами, холодными и острыми, и даже под слоем одежды Валентин чувствовал, как ледяные кристаллы цепляются за кожу. Его пальцы крепко обхватили дверцу шкафа, мышцы напряглись до предела. Он осторожно, но уверенно тянул створку, скрипя петлями, словно стараясь вырвать дверь из железной хватки старого времени. Астория стояла в коридоре, чуть пригнувшись, руки сжаты в кулаки, глаза широко раскрыты, а дыхание смешивалось с морозным воздухом, что прорывался через щель двери. Каждая секунду казалась вечностью; сердце билось так громко, что она слышала его удары, как барабаны тревоги. Она мысленно пересчитала все возможные сценарии, но ни один из них не обещал простого исхода. — Держись! — крикнул Валентин, когда петли наконец сдались и дверь приоткрылась. В этот момент из шкафа вырвался поток ледяного воздуха, словно сама тьма пыталась выгнать их наружу. Девочки взвизгнули, прислонившись друг к другу, крохотные тела дрожали, а глаза, большие и испуганные, блестели слезами. Фрейя и Корнелия, сжатые плечами, пытались спрятаться ещё глубже, но холод и страх делали движение почти невозможным. Фрейя первой вырвалась из тени шкафа, будто дикая птица, рванувшаяся на свободу. Она влетела прямо на Валентина, маленькое, дрожащее тело почти без усилий обвив шею взрослого человека. Её волосы, влажные от снега, прилипли к щекам и лбу, дыхание перебивалось быстрыми вздохами, а глаза, большие и испуганные, ярко блестели в тусклом свете коридора. Валентин рефлекторно согнулся, обнимая её, ощущая дрожь её маленького тела, которое, казалось, почти растворялось в его руках. Корнелия, бледная и изнеможённая, держалась еле-еле за ручку шкафа. Её пальцы, сжатые от холода и страха, почти скользили по дереву, руки дрожали так, что казалось, скоро она упадёт. Её дыхание было прерывистым, едва различимым, а глаза наполнялись слезами, которые смешались с инеем и снегом. Один из преподавателей, толстый, с сутулой спиной и строгим выражением лица, быстрым шагом приблизился к шкафу. Он аккуратно, но решительно подхватил Корнелию, чтобы снять её с ручки, удерживая тело, словно боясь, что маленькая жизнь вот-вот выскользнет сквозь пальцы. Робер стоял рядом, дрожа, глаза его были огромными и наполнены паникой, руки сжаты в кулаки, голос сорвался на мольбу: — Пожалуйста, пусть они будут в порядке! Пусть ничего с ними не случится! Астория резко подошла к нему, обхватила за плечи и прижала к себе, взгляд строгий, голос твёрдый, но дрожащий от напряжения: — Робер, успокойся! — произнесла она резко, чуть сдерживая дрожь в голосе. — Их уже спасают, и они в безопасности! Если будешь так терять голову, ты им только навредишь! Робер медленно вдохнул, всё ещё трясясь, но слегка отпустил напряжение, глаза его не сводили взгляд с девочек. Астория же, крепко сжав кулаки, ощущала ледяное дыхание холода и дрожь снега под ногами. Она стояла рядом с Валентином, чувствуя, как его рука всё ещё держит её ладонь — тихая уверенность, которая поддерживала её в этом хаосе. Фрейя продолжала цепляться за Валентина, дыхание постепенно выравнивалось, но она всё ещё дрожала, сжимая его шею, словно боится, что любое движение вырвет её из этого безопасного объятия. Корнелия, наконец, была полностью извлечена из шкафа, преподаватель держал её на руках, словно опасаясь сломать её хрупкое тело, а её глаза, наполненные слезами и страхом, встретились с глазами Астории. — Всё хорошо… — тихо прошептала Астория, наклоняясь к Корнелии, — ты в безопасности. Мы с тобой. Снег, который сыпался с потолка, тихо хрустел под ногами, смешиваясь с шагами и дыханием. В коридоре было одновременно тихо и напряжённо: каждый звук — шорох одежды, скрип обуви, лёгкий стук сердца — казался громким, почти оглушающим. Валентин обнял обеих девочек, держа их близко к себе, ощущая дрожь их тел и пробегавший страх, который ещё недавно прятался в углу шкафа. Астория, стоя рядом, шептала успокаивающие слова, аккуратно поправляя волосы Фрейи, гладя её спину. Робер, наконец, с силой выдохнул, опуская руки, но взгляд его всё ещё блуждал между Валентином и девочками, едва скрывая внутреннюю тревогу. — Они живы, — сказала Астория тихо, почти шёпотом, глядя на Валентина. — Всё будет хорошо… И на мгновение коридор погрузился в странную тишину: звуки лавины снаружи стали лишь глухим фоном, а дыхание детей и взрослых, смешанное с треском снега и скрипом пола, казалось почти музыкой, переплетающей страх, облегчение и предельное напряжение. Шпикер и священник, отец Генрих, с безотлагательной решительностью метнулись к двери комнаты, где только что нашли Фрейю и Корнелию. Их движения были точны и стремительны, будто они понимали всю опасность происходящего. Шпикер с силой толкнула дверь, а отец Генрих, тяжело дыша, схватил за косяк, и вместе они захлопнули массивную дубовую дверь с глухим, удовлетворяющим ударом. Внутри комнаты застряли холодный воздух, снег, снопы света от фонарей — всё это осталось за массивной стеной, и на мгновение настало молчание, будто сама Академия выдохнула. Валентин, не теряя ни секунды, обернулся к Астории, держа её руку. Его взгляд был строг и одновременно мягок, в нём читалась забота, та скрытая глубина, что всегда держала её в безопасности: — Астория, — сказал он чётко, голос пробивался сквозь шум снега и скрипы пола, — приготовь для них тёплые ванны. Быстро. Обеим. Сейчас. Астория кивнула, сердце её колотилось. Она спешила, поднимаясь на четвёртый этаж по узкой лестнице с узорчатыми перилами, которые скрипели от её веса и дрожания снега, проникавшего через щели окон. Каждая ступень отдавалась эхом в пустынных коридорах, длинных и пустых, как будто сама Академия задержала дыхание, наблюдая за её спешкой. Порывы ветра пробивались сквозь трещины окон, забивая ледяные кристаллы между рамами и подгоняя холод вглубь коридоров, касаясь кожи, обжигая щеки и кисти рук. Когда она добралась до ванной комнаты, дверь захлопнулась с приглушённым глухим звуком, как удар сердца в тишине. Внутри было тепло, но не уютно: напряжение, оставшееся от недавнего спасения, висело в воздухе, словно густой пар. Астория быстро проверила, чтобы кран был цел, и потянула за вентиль — вода зазвучала, мягко журча по медной поверхности ванн, наполняя помещение мелодичным ритмом. Она ощущала, как горячий пар поднимается вверх, заволакивая её лицо лёгкой влажной дымкой, но не согревает внутренне: тревога не отпускала. Она перемещалась вдоль ванн, разливая воду, стараясь поддерживать идеальную температуру, и в этом повторяющемся, почти механическом действии, искала порядок в хаосе. Но ветер, который всё ещё яростно бушевал за окнами, не давал ей покоя: кристаллы льда острыми иглами били по стеклам, и каждый новый порыв казался усиливающимся зловещим сигналом. Когда Астория заметила, что одно из окон приоткрыто, она подбежала к нему, чуть споткнувшись о капли воды, падавшие на плитку, и схватилась за ручку. Металлический холод обжигал пальцы, но она не отпускала её. Она сильно потянула на себя, чтобы закрыть окно, и в этот момент её взгляд невольно скользнул наружу. В промежутках между соседними окнами, едва различимыми из-за метели и сгущающейся темноты, она заметила движение. Сначала это был всего лишь мимолётный тёмный силуэт, мелькнувший за снегопадом, но затем — как по волшебству или зловещей случайности — простыня, окровавленная, вылетела в воздух. Она кружилась, колебалась, словно странная летящая птица, теряясь и появляясь снова в вихре снега. Астория замерла. В её глазах мелькнул страх, холод пробежал по позвоночнику, дыхание замерло, а сердце словно застыло на месте. Простыня медленно, словно подчиняясь невидимой руке, спускалась к земле. Её белая поверхность была в пятнах крови, густой и темной, прочно впитавшейся в ткань, и каждая капля выглядела, как застывшая история боли, тревоги и страха. И вдруг ветер поднёс простыню ближе к окну. Астория смогла разглядеть, что на белом фоне вырисовывались две буквы. Они были резкие, чёрные, словно нарисованные не кистью, а вырезанные острым лезвием, точно запечатленные на ткани не просто для того, чтобы быть заметными, а чтобы быть понятыми. Сердце Астории дрогнуло ещё сильнее. Ветер выл. Она чувствовала, как холод прокатывается по плечам, но взгляд не мог оторваться. Астория стояла у окна, затаив дыхание, чувствуя, как весь мир Академии сжимается вокруг неё, как будто каждая плитка пола, каждый изгиб перил и каждая капля воды были частью этой странной и страшной сцены. Ветер шумел, метель свистела, но её взгляд не мог оторваться. И на простыне, дрожащей на ветру, тёмные буквы сияли своей зловещей ясностью: ЗМ.