Часть 7. Чей-то конец — это чье-то начало

      Аня вышла на улицу. Практика оказалась сложнее, чем она ожидала. Знаний было немного, а работа была реальной, от нее хотели видеть гораздо больше, нежели от простого работника с девятью классами образования. Зоотехники «и иже с ними» поделились на две категории: одни с надеждой ждали приезда «девочки из города», которая бы непременно рассказала им что-нибудь новенькое и интересное на тему новейших ветеринарных препаратов, другие заранее всем объявили, что «толку от этих институтов — ее саму придется всему учить». В целом, Аня оправдала надежды и тех, и других: что-то знала из того, что не знали они, не знала многое, что большинству работников казалось «лютейшим баяном».       Однако эти дни среди «настоящих животных» были очень познавательными. Аня не жалела, что поехала в деревню, но пару раз позавидовала Регине и Кате, которые выбрали себе место для практики самостоятельно — такое тоже позволялось. В какой-то частной ветеринарной клинике им с удовольствием проставили все печати и дали характеристику, что таких чудесных специалистов клиника давно не видела. Конечно, неплохо проходила практика и у Кольки с компанией — они ходили в другую ветеринарку в городе и узнали много современных препаратов, о которых никто не говорил в стенах университета, однако Кольке за прохождение практики не платили, хотя они там честно работали по три-четыре часа в день.       Сашка убирала вольеры в зоопарке — работать с пингвинами было ее давней мечтой, поэтому девушка была счастлива, что смогла попасть именно к своим любимым птицам. Шурик приходил в еще одну ветеринарку на полчаса в день, играл в телефоне, сидя на подоконнике, а потом возвращался домой. Игорь уехал в родную деревню, откуда слал фоточки с пивом и шашлыками, а практика проходилась в колхозе сама собой. Людке тетка проставила все печати со словами, что у нее вся жизнь впереди, чтобы наработаться, а пока что надо отдыхать — знания получит потом.       Немного было грустно от того, что дельфинарий, с которым она успела договориться, вдруг взял и кинул ее. Поэтому поездка куда-то на море сорвалась, хотя ей обещали бесплатное проживание в обмен на посильную помощь с кормлением животных.       — Нюрка! — окликнул ее Михась.       Аня обернулась. Несмотря на то, что Нюркой она уже не была, подевать куда-то рефлексы было невозможно.       — Нюрка, да брось ты эту чихуахуйню, брось ты этот свой универ и айда в деревню! — сказал Михась. — Заведем курей, поросюков, будем жить как люди! Мы же с тобой не чужие друг другу!       — Куда брось? — рассмеялась Аня. — За шиворот?       — Можно за шиворот, можно в ведре утопить, — ответил Михась, радуясь позитивному началу разговора. — Можешь просто ее выпустить на улицу — или выживет, или подохнет через полдня.       — Нет, — к его немалому удивлению ответила Аня. — Ни за что.       Они приближались к дому. «Чихуахуйня», будто чувствуя, что речь идет о ней, едва Аня открыла дверь, сразу же залаяла. Подбежала к Михасю, который отопнул ее ногой, попыталась атаковать эту самую ногу.       — Забирай свои вещи, — произнесла Аня. — И уебывай отсюда.       — Пошла ты! — Михась отопнул ногой «поганую мелочь, которая мешалась под ногами».       — Не смей ее обижать! — возмутилась Аня.       Слово за слово, фраза за фразу, движение за движение — никто не понял, как они начали драку. Несильную, но весьма неприятную — откуда только навыки взялись, в детстве сроду ни он, ни она ни с кем не дрались. Михась не раз отпинывал ногой «эту мерзость», которая пыталась защитить хозяйку, потом, чуть успокоившись, Аня сказала:       — Давай останемся друзьями, но никогда больше друг друга не увидим.       Михась чуть обрадовался. Мало ли, вдруг вскоре Аня прозреет и согласится на его предложение оформить брак и жить вместе.       Вдруг Аня увидела, что ее Чакки мертв. Поняла буквально с одного взгляда. То ли Михась сломал ему что-то, то ли стресс стал причиной гибели.       — Да как ты мог! — воскликнула Аня.       Драка на этот раз была куда серьезнее предыдущей.       Аня шла на практику с наполовину синим лицом. В травму не пошла ни она, ни Михась — вроде, все обошлось. Правда, Михась уезжал в деревню с обоими подбитыми глазами, но девушка гордилась этим поступком — не дала ни себя, ни Чакки в обиду. Хотя во втором пункте Аня несколько сомневалась и утешала себя добавочной фразой «насколько могла».       Как потом рассказала ей мать, когда Михась вернулся домой в подобном виде, его домашние сразу же спросили, в чем дело. После честного рассказа, что они подрались с Аней по причине уже окончательного и бесповоротного разрыва отношений, мать долго гонялась за Михасем вокруг дома с полотенцем в руках и, если бы не осыпала сына отборными матами за недопустимое поведение по отношению к девушке, пусть даже нехорошей и которая сама все спровоцировала, непременно бы догнала его и попала бы по нему полотенцем не два раза, а куда большее количество раз. Потом свое негативное отношение к ситуации высказал и отец, правда, без криков. Потом его обматерил дед и сказал, что «ему, конечно, за всю жизнь не раз хотелось пиздануть бабку, но он до такого не опускался — он же мужик, а не хуй с бугра какой-то».       За пределами дома удалось соврать, что он неудачно пообщался с какими-то «заезжими дебилами не пойми откуда». Аню, как источник всех своих проблем, Михась предпочел забыть навсегда.       Чакки был похоронен в лесу возле большого вяза, который, будто одинокий страж, охранял лес и предлагал всем гостям прогуляться по тенистым тропкам и пособирать грибы и ягоды. Аня насыпала своему другу, с которым прожила не так долго, курган, высотой где-то до колена. На следующий год досыпала его — земля, все же, осела. Еще через несколько лет не смогла найти даже возвышения и по косвенным признакам могла догадаться, где зарыт ее любимец. Иногда с изумлением ловила себя на мысли, что те коты и собаки, которые умирали, когда она жила в деревне, конечно, тоже зарывались в лесу, но в их честь никто курганы не насыпал и у нее, Ани, даже не было идеи, что так стоит сделать. Ну сдохла животинка и сдохла, по ней можно поплакать неделю, а потом жить дальше.       После окончания университета Аня, как и предсказывал ей Михась, положила на полку сертификат о своем обучении на мелких домашних животных — он ей не пригодился, и навсегда уехала из города. В деревню. Но в ту деревню, о которой говорил Михась, а на Дальний Восток в центр реабилитации тюленей. Пару раз говорила, что скучает по родным краям, но домой приезжала за пять лет только дважды — отпуск всего лишь двадцать восемь дней, а хочется побывать и где-нибудь еще…       Онлайн по вопросам здоровья кошек и собак она консультировала только друзей и знакомых, либо постоянных клиентов, которые появились у нее еще со времен жизни в городе. Давала советы матери, что можно сделать с домашними животными, но совершенно не удивлялась, когда она не хотела ехать в город за лекарствами — тут для себя в райцентр лишний раз не поедешь, не переться же в такую даль ради какого-то облезлого кота?       В райцентр Аня приехала через восемь лет после окончания учебы. Открыла частную ветеринарную клинику с ветеринарной аптекой, завела немецкую овчарку-«грязнокровку». К своему удивлению, зарабатывала неплохие деньги на мысли, что «если собака тупая, то это не собака тупая, а тупые ее хозяева, которые не могут научить базовым вещам» — даже ветеринарка не приносила столько денег, сколько выездные лекции по дрессуре и какие-то базовые занятия.       На очередных курсах повышения квалификации познакомилась с кинологом, вышла замуж, уехала служить, как сказал Михась, «в неизвестные ебеня». Больше Михась Анечку никогда не видел.       Михась вскоре после первого отъезда Ани познакомился через интернет с девушкой из города. Сперва отнесся к ней более чем настороженно — уже родилась «в этом проклятом месте». Однако Женька оказалась вполне мировой девчонкой — прекрасно вела домашнее хозяйство, а, когда учительница музыки в школе ушла в декрет, прекрасно ее заменяла.       Они не сошлись взглядами лет через пять совместной жизни. Когда через год у Михася и Женьки родился ребенок, Женька впервые в жизни заговорила о том, что учиться их дочь должна в городе, а не здесь, и если началку можно окончить и в деревне, то в пятый класс уж точно надо идти в городской школе — там больше возможностей, Михась не отреагировал — мало ли, ну накрыла ностальгия по родным местам, бывает, что поделать.       Однако Рита оказалась не самой здоровой девочкой и ей был нужен массаж, чтобы, как выразился врач, «не уйти в ДЦП». Женька сперва возила дочь в райцентр, потом сама освоила какие-то базовые методики и элементы ЛФК — Михась относился «к этой придури» с пониманием: а что поделать, у каждого свои закидоны.       ДЦП удалось избежать, хотя Михась к этому отнесся скептически — однажды ради любопытства забил в Яндексе «можно ли вылечить ДЦП» и получил ответ, что это невозможно. Отсюда сделал вывод, что Женька, как дитя города, была изначально больна на голову — как можно лечить изначально здорового ребенка? Только больным его сделаешь! Да и вообще, ДЦПшники, которых он видел по телевизору или в интернете, выглядели совершенно иначе.       Женька возила Риту в райцентр к неврологу слишком часто. Давала какие-то непонятные лекарства, хотя ребенок, в целом, был совершенно обычным. Ну говорила Рита не очень хорошо — и что, такое бывает. Поэтому, когда Женька объявила ультиматум: или они втроем едут в город, потому что «вот так мотаться к пародии на логопеда ей уже надоело», или они туда едут вдвоем, немало опешил. Сказал, что «изначально испорченных городом не исправить» и «подумаешь, ребенок говорит неидеально — это же ребенок, он только всему учится». В ответ услышал получасовой монолог, который сводился к тому, что «дизартрию, пусть даже стертую, в этой деревне они не откорректируют» и вообще, «была бы она в городе — ее бы прокесарили планово, а здесь до последнего тянули и надеялись, что родит сама», «надо было не надеяться на чудо, а заранее ехать в райцентр, а лучше — город» и «да еще чуть-чуть — и никакое кесарево бы не помогло, застрял бы ребенок ровно посередине». Хотя что плохого в том, чтобы родить в ФАПе у местного фельдшера, Михась так и не мог понять — на его памяти многие рожали именно в деревне, в райцентр ехали единицы. Женьку же в райцентр увезли из ФАПа на «скорой», где экстренно и прокесарили.       Женька уехала в родной город, разводились они через суд без участия Михася — он попросил рассмотреть дело без его участия. Платил небольшие алименты, на праздники заказывал и оплачивал подарки Рите на Вайлдберризе. Каждое лето с удовольствием встречал Риту, приехавшую в гости вместе с матерью — Женька селилась у своих подружек, с которыми познакомилась за время жизни в деревне, а Рита дневала и ночевала в доме Михася.       С каждым годом Рита говорила все лучше и лучше, что только убедило Михася в том, что Женька, к сожалению, не просто больна на голову, но и еще вырастит точно такую же дочь, поэтому его задача как отца — по возможности вложить в голову ребенка понятия о добре и зле. Хотя сделать это за столь короткое время встреч было явно проблематично.       После начала СВО Михась сперва сомневался, а потом, через пару месяцев, решил пойти добровольцем. Перед отправкой в зону боевых действий расписался с Лизой — девушкой лет на шесть его младше и беременной не пойми от кого. Просто по доброте душевной — Лиза попросила его об этой росписи, «потому что ну не хочется рожать вне брака — акушерки камнями закидают». Тем более, Лиза ему немного нравилась и, возможно, это было заметно со стороны.       Михась погиб через полтора года после ухода добровольцем. Все выплаты, которые полагалось делить между родителями погибшего, ребенком и вдовой, Лиза отдала родителям Михася — все-таки, была честной девушкой. Не зря Михась говорил, что ее уж точно город не испортил, потому что в городе она никогда не жила. Лизе на память остались льготы и пособия вдовы и льготы при поступлении ребенка в учебные заведения.       То, что Аня с мужем служили, по сути, совсем неподалеку от него, ни Михась, ни Аня так и не узнали.