Двенадцатая

Двенадцатая тогда вежливо поинтересовалась, в чём её, собственно, обвиняют? Милиционер же в ответ взмахнул полуисписанным, единственным листком из её Дела, потревожив облака. На его высоте у Двенадцатой слезились глаза от ветра и закатного солнца, но Милиционер, — как она потом сообразила, — воспринял дорожки слёз как испуг и искреннее непонимание. Броня колосса дала трещину, и эмоция сомнения сверкнула так ярко и быстро, как солнечный зайчик, отскочивший от бокового зеркала автомобиля.