Кровь камня - I

      Дождь стучал по ставням упрямым, монотонным ритмом. Эскель Гатариан отложил пергамент — цифры расплывались перед глазами, упрямо отказываясь складываться во что-то, кроме катастрофы. Три месяца. Три тысячи септимов, ушедших на наёмников, магов-неудачников, отчаянных сорвиголов. Все они казались такими уверенными на пороге его кабинета. Все исчезали в глубинах «Серебряного призрака» без следа.       На стенах в некогда богатых канделябрах коптили дешёвые сальные свечи. Вонь стояла такая, что приходилось открывать окна даже в этот дождливый вечер, впуская внутрь сырую прохладу Рифта. Хвала Восьмерым, забор вокруг усадьбы он когда-то возвёл на совесть — высокий, дубовый, с железными шипами. И псов голодными держал. Пока что лишь это сдерживало Гильдию воров от визита. Хотя, кто станет грабить того, у кого остались лишь долги? Разве что из принципа.       От мысли о семье, о детях, в горле встал ком. Он потянулся к кувшину с синей глазурью — подарку Ларисии на прошлое солнцестояние, — но рука опустилась. Вино кончилось две недели назад, продано за бесценок старому Торбьорну. Осталась лишь вода из колодца, на вкус — как пепел. Эскель с силой провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть с себя липкую паутину отчаяния. Из груди вырвался хриплый, животный стон — звук, который он никогда не подпустил бы к себе при чужих.       Всего три месяца назад жизнь была иной. Шахта исправно давала серебро, дом ломился от достатка. В кладовых лежали ткани из Хаммерфелла, на полках пылились книги, привезённые караванами из Солитьюда. Ларисия блистала в новых платьях, дочери щеголяли жемчужными бусами, а маленький Вар в своих бархатных кафтанах был точной копией отца из лучших дней. Теперь же… Теперь даже на скромную свадьбу старшей дочери не было надежды. Позор. Горький, несмываемый позор.       За окном, словно насмехаясь, плескался дождливый летний вечер. Где-то там, за городской стеной, тучнела земля, наливаясь соком будущего урожая. Фермеры молились Дибелле о изобилии. А его земля, его владения, рождали лишь смерть. Шахта, некогда бывшая благословением, обернулась проклятием. Она не просто перестала давать серебро — она принялась пожирать людей. Сначала пропала группа из трёх опытных рудокопов. Потом обрушилась главная галерея, похоронив ещё пятерых. Местные шептались, что он, Эскель, принёс в дар Молаг Балу своих работников. Вдовы чуть не разорвали его на базаре, осыпая проклятиями и тухлыми овощами. Младшей дочери, Далии, подрезали косу — защита от «дурного глаза данмера». Выйти на улицу стало равносильно пытке. Страх стал их постоянным спутником, тенью, пожиравшей последние остатки прежней жизни.       Громкий скрип парадной двери внизу заставил его вздрогнуть. Радостные, взволнованные возгласы дочерей, быстрые, уверенные шаги по каменному полу прихожей… Сердце Эскеля сжалось. В доме, отвыкшем от гостей, от смеха и шума, появился желанный гость. Брат. Варнит. К добру ли? К худу ли? Хотя куда уж хуже. С Варнитом всегда было как на качелях — то вытащит из самой глубокой ямы, то вгонит в такие долги, что потом годами расплачиваться.       Шаги на лестнице. Скрипнула вторая ступенька — та самая, что он всё собирался починить. Стук в дверь. Старая нянька Лима, не по-эльфийски дородная, воспитавшая всех троих детей Гатарианов, а теперь служившая им и стряпухой, и экономкой, и привратником, потому что не смогла бросить своих выкормышей в беде, — открыла дверь, пропуская гостя.       — Эскель, — Варнит снял мокрую от дождя перчатку, по привычке протягивая руку для приветствия. Его ладонь была шершавой. Тяжело зарастающие ожоги горели на серой коже мерзкими красными пятнами.       — Варнит, — Эскель встал, но руки не подал, делая вид, что поправляет манжет на своём поношенном камзоле. Боялся потревожить и без того хрупкую плоть.       Ещё в начале всех событий Варнит, всегда лезущий в самое пекло, попытался пробраться в дальний, самый опасный коридор шахты, хотел лично изучить подпорки, уверяя, что не верит в «проклятия». Но стоило ему коснуться стены, как из камня, с шипением и треском, брызнуло чёрной, дымящейся жижей, похожей на кипящую смолу. Варниту чудом удалось спасти лицо, отпрыгнув в последний момент. А вот руки пожёг изрядно. Эскель до сих пор винил себя за то, что допустил брата в шахту.       — Какие новости? — спросил пришелец, опуская не принятую руку и окидывая взглядом бедную обстановку кабинета, задержавшись на пустом кувшине для вина.       — Хвала Азуре, никаких, — пробормотал Эскель, возвращаясь в своё кресло, сгорбившись, будто на его плечи снова навалилась неподъёмная тяжесть. — С тех пор, как те ребята, спустились в шахту, прошло три дня. И новостей нет. Ни крика, ни сигнала, ничего. Тишина. Как в могиле.       Варнит задумчиво почесал подбородок, покрытый тёмной щетиной.       — Сбежали? Может, испугались, почуяли неладное и ретировались через старые вентиляционные ходы?       — Я бы даже этому обрадовался, — сокрушённо, с какой-то надтреснутой надеждой в голосе вздохнул Эскель. — Хоть бы жизни свои спасли. Чёрт с ними, с деньгами, с серебром... Варнит, мне... — он вдруг резко смутился, опустил глаза. Лицо его покрылось мелкой испариной. — Угостить я тебя не могу, не обессудь. Даже вина достойного в доме не осталось.       Гость нервно усмехнулся, помахав рукой.       — Какие уж тут угощения, брат? Не до того. Я не за пиром. Я думаю, нам стоит написать в Коллегию. В Винтерхолд. Вызвать настоящего, опытного мага-исследователя, а не размениваться на местных дилетантов и шарлатанов.       Эскель непонимающе, почти испуганно взглянул на брата.        — Вайландрия была там в прошлом месяце, — напомнил он, и в его голосе зазвучала горькая нота. — Дважды. И что? Нашептала заклинаний, попшикала какими-то эссенциями, сказала, что «энергетический фон нестабилен» и потребовала ещё денег за «глубокое сканирование астрала». Глумилась, не иначе. Выкачала последнее.       — Кошелёк Вайландрии что твоя шахта, — усмехнулся Варнит, но в его смехе не было веселья. — такая же бездонная пропасть, а толку — ноль. — Заметив, как брат болезненно поджал губы, резко, почти срываясь, добавил: — Прости, грубо сказал. Но ты понял, о чём я. Нужен специалист. Не самоучка из придорожной таверны.       Эскель кивнул, медленно, нехотя. В его глазах, цвета обсидиана, тенью взметнулось привычное, разъедающее душу недоверие.       — Если эта... эта... — он с трудом подбирал слова, не желая сквернословить, — Вайландрия взяла триста септимов за пшик, как думаешь, сколько возьмёт свеженький, хорошо обученный маг из Винтерхолда, с дипломом и гонором? Пять сотен? Тысячу? Две? Я не могу себе... У меня даже ста септимов нет, Варнит! Одни долги!       — Успокойся, — Варнит резко поднял руку, и Эскель вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ему стало неуютно в присутствии брата. Вся его фигура, его сгорбленные плечи, напряжённая шея — всё сочилось какой-то мрачной, фатальной решимостью, которую Эскель знал и боялся. И прежде чем Эскель позволил себе осознать этот страх, брат продолжил, отчеканивая каждое слово: — Я найду деньги.       — Где? — выдохнул Эскель, вжимаясь в спинку кресла. Он не был дураком. Прекрасно догадывался о возможном ответе. Видел, как взгляд брата становится стеклянным, как нервно дёргается уголок его рта, когда речь заходит о бывших «товарищах».       — Займу.       — У кого? — голос Эскеля стал тише, но жёстче, будто лезвие ножа. Варнит скривился,его глаза на мгновение метнулись к двери, за которой слышались сдержанные, приглушённые голоса его жены и детей.       — Тебе это так важно?       — Разумеется! — воскликнул Эскель, вскакивая с места. Его собственные нервы были натянуты струной.       — Я не допущу, чтобы ты... с этими... снова! Я вытаскивал тебя из их лап once! Я не позволю тебе снова погрузиться в это болото ради меня!       — Нет, брат! — Варнит внезапно взорвался, с силой ударив обожжённой ладонью по берёзовой столешнице. Звонкий хлопок заставил Эскеля вздрогнуть. Красные глаза Варнита сверкнули лихорадочным огнём, как у кошки, пойманной в темноте. — Это я не допущу, чтобы ты окончательно разорился и опозорил нашу фамилию! Подумай о девочках! Серении по осени замуж! Кто её такую, из нищей семьи, возьмёт? Хуже побирушки приворотной? А Далия? Она из двора носа не кажет, как боится насмешек и косых взглядов! Такой жизни ты им хочешь? Вечного страха и нищеты? Соберись, чёрт возьми! Напиши это драконово письмо в Коллегию! Составь его грамотно, как умеешь! А деньги... деньги я достану!       — Я честный эльф! — Сомнения, страх, стыд — всё это разрывало Эскеля изнутри, но какая-то слепая, упрямая сила вела его языком так же уверенно, как опытный моряк ведёт корабль по бурным волнам. — Я не приму денег, добытых твоими старыми способами! Не оскверню ими свой дом!       — Ещё как примешь! Будешь брать и радоваться, если другого выхода не будет!       — Нет!       Варнит тяжело, с внезапной бесконечной усталостью провёл обожжённой рукой по лицу. Пот собрался в уголках его глаз, заструился по вискам и над раздражённо, почти по-звериному изогнутым ртом.       — Поступай, как знаешь, — проговорил он вдруг тихо, почти торжественно, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика. — Я сам напишу им. Сам всё объясню. И сам расплачусь. Клянусь улыбкой Азуры, твои белые, честные руки не коснутся этих денег, если твоя глупая честь для тебя дороже слёз твоей жены и будущего твоих детей.       Он резко развернулся, не дожидаясь ответа, и вышел, громко хлопнув дверью так, что с полки упал и разбился небольшой глиняный горшок с засохшим цветком.       Эскель остался один в гнетущей тишине кабинета, нарушаемой лишь потрескиванием оплывших свечей и завыванием ветра за окном. Он снова запустил руки в волосы, но теперь в его жесте не было злости — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и горечь невыносимого выбора. За дверью послышались сдержанные, торопливые шаги, а затем — приглушённые, разбивающие сердце всхлипывания жены. Он знал, что она подслушивала. Значит, слёзы уже лились рекой. Слёзы, долги и несбывшиеся надежды — вот всё, что он теперь мог предложить тем, кого любил больше жизни. Он посмотрел на пустой кувшин, на пергамент с роковыми, бесполезными цифрами, на осколки разбитого горшка на полу. И впервые за всю свою долгую, честную, праведную жизнь Эскель Гатариан позволил себе подумать, позволил этой чудовищной мысли проникнуть в его сознание, что, возможно, его безнадёжный, отчаянный брат прав. И от этой мысли стало ещё горше и страшнее.       А спустя всего несколько дней тишину Высокого района, где стоял дом Эскеля, разорвал крик ночной птицы. Вслед за ним — треск, грохот, и в ночь взметнулись языки пламени. Дом Гатарианов вспыхнул, как факел, озаряя мокрые мостовые алым, пляшущим светом.       Улицу заполнил хаос. Крики. Беготня. Соседи метались с вёдрами воды, пытаясь остановить огонь, уже перекидывающийся на соседние крыши.       Эскель, его жена и дети, выбежавшие в чём были, стояли как призраки, наблюдая, как гибнет последнее, что у них оставалось — их дом, их убежище, их прошлое.       Эскель машинально прижимал к груди рыдающего сына. Внутри всё было пусто и холодно, словно его самого выскоблили изнутри. Он смотрел на пламя, пожирающее его жизнь, и видел в его отблесках на лицах соседей не сочувствие, а злобные усмешки и любопытство. Поджог. Это был поджог. Чьи-то умелые руки подпилили балки, облили стены маслом. Даже псов, верных стражей, задушили, словно цыплят. Его не просто хотели его разорить — хотели стереть его с лица города. Отомстить. Шахта не работала больше месяца. Что им было ещё нужно? Смерти прекратились. Что он должен был сделать, чтобы эти проклятые норды оставили его семью в покое? Сын в его руках рыдал, вымочив насквозь плечо его простой домотканой рубахи. Эскель не успокаивал его. Сил не было. Только пустота.       — Я прибежал, как только узнал! — Варнит, не успев затормозить на скользкой от воды мостовой, неловко врезался в плечо брата. В неверном, зловещем свете пожарища его лицо выглядело серее обычного, а красные глаза мерцали испуганно и участливо. — Как ты? Все живы? Дети?       — Это они… — Эскель тряхнул головой, надеясь, что никто не услышит слёз и ярости в его голосе. Он понизил голос до сдавленного, хриплого шёпота, словно не родное дитя на его руках, а удавка на его шее. — Это поджог. Они подожгли нас, Варнит. Думают, я Молаг Балу поклоняюсь, ему души в шахте на потеху гублю. Варнит… Что мне ещё сделать? Что они от меня хотят?!       — Брат, — рука в перчатке скорбно, но твёрдо легла на его плечо. — Успокойся. Всё это скоро закончится. Обещаю.       Эскель вскинул голову. Губы его дрожали, глаза пекло, словно он сам стоял в огне.       — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и в его голосе прозвучала слабая, почти детская надежда.       — Я написал им, — губы Варнита дрогнули, но не посмели сложиться в улыбку. — В Винтерхолд. Они согласились прислать толкового выпускника, чтобы тот осмотрел шахты. За преподавателя просили полторы тысячи, этот обойдётся всего в девять сотен, представляешь?       — Всего?! — Эскель не знал, куда себя деть от этого числа. Оно обожгло его сильнее пламени. — Да у меня и сотни-то теперь не найдётся! Дом… Всё…       — Я уже заплатил, — резко оборвал его Варнит. — Аванс. Пообещал ещё половину сверху, если справится.       Эскель поник, словно у него подрезали подколенные сухожия. Он молча смотрел на брата, а над крышами занимался багровый, дымный рассвет, будто огонь перекинулся и на небеса. Ему нечего было сказать. Не было ни сил для возражений, ни гордости, чтобы отказаться. Пусть хоть у самого Вивека занимает.       Ему вдруг по-настоящему, до самого дна души, стало всё равно как, лишь бы этот кошмар поскорее закончился. Он лишь кивнул, ощущая на себе тяжёлый, полный странной решимости взгляд брата, и отвернулся, чтобы больше не видеть ни пламени, ни людей.       О том, кто так легко мог пробраться в дом и бесшумно расправиться с собаками, ему было страшно даже подумать.