Кровь камня - III

1

      Воздух в шахте был густым и спёртым, словно она не дышала веками, и теперь каждый вздох был похож на глоток могильной сырости. Свет факелов Эскеля и Варнита выхватывал из мрака грубые, подпёртые сгнившими балками своды, превращая их в подобие рёбр гигантского ископаемого зверя. Вместо ожидаемой древней запечатанной двери их встретил свежий, хаотичный завал, пахнущий взрывом и свежей землёй.       — Обвал. Свежий, — Варнит ткнул мечом в рыхлую, осыпавшуюся землю под завалом. Лезвие звякнуло о камень. — Смотри, следы сапог. Кто-то прошёл здесь до нас. И явно не с миром.       Эскель мрачно хмыкнул, поглаживая древко топора.       — Значит, кто-то мимо ходит мимо хозяйкого порога. Не порядок.       Элейна, прижав ладонь к холодной, влажной и шершавой стене, почувствовала лёгкое головокружение. Не страх, а что-то иное, глубокое и тревожное. Гулкую, болезненную вибрацию, исходящую из самых недр, отзывающуюся смутным эхом в её собственных костях. Словно камень не просто стонал, а был пронзён невидимым клинком и истекал ядом.       Тоннель сузился так, что пришлось двигаться гуськом, задевая плечами за выступы. Свет жезлов прыгал по стенам, как испуганная птица, выхватывая свежие, рваные зарубки от клинков. Чуть дальше — первое пятно крови. Тёмное, почти чёрное в неверном свете, липкое и ещё не успевшее впитаться в вековую пыль. Воздух приобрёл новый оттенок — медный, сладковатый и оттого ещё более тошный.       Тишина стала давящей, физически ощутимой. И тогда они услышали его. Приглушённый, влажный, шлёпающий звук. Неясное шуршание, похожее на то, как кто-то тяжко волочит по земле мокрый мешок с чем-то мягким внутри.       — Слышите? — прошептал Варнит, замирая.       Они вжались в стены, затаив дыхание. Звук повторился. Ближе. Теперь к нему добавилось тихое, прерывистое похрипывание.       — Слишком крупные для крыс, — тихо, без единой эмоции, констатировал эльф, медленно и бесшумно вынимая из-за спины второй, короткий и безжалостный меч.       Они двинулись дальше, крадучись, как тени. Тоннель внезапно вывел в чуть более просторный карман — некогда подсобку или крошечную казарму для шахтёров. И здесь картина предстала во всей своей ужасающей, неприкрытой красе.       Следы яростной, отчаянной борьбы были повсюду. Стены иссечены так, будто здесь сражался не человек, а заключённый в клетку демон. На земле валялись обломки разлетевшегося щита, перерубленный пополам арбалет, несколько стрел с обломанными древками. И тела. Трое мужчин в потрёпанной, но качественной коже и стали. Лица были искажены предсмертной гримасой не столько боли, сколько чистого, немого ужаса. Убиты зверски, с чрезмерной жестокостью — колющие раны, рассечённые горла, один почти расчленён мощным ударом, разорвавшим кольчугу. Языки и глаза отсутствовали. Элейна сглотнула подступающую тошноту. Слово «выпиты» стучало где-то в желудке, разгоняя желчь.       — Скампы возьмите… — выдохнул Эскель, озираясь по сторонам с затравленным выражением лица. — Что за кровавая свалка тут устроилась?       Именно тогда свет факела, дрогнув, выхватил из мрака за грудами камней и опрокинутой рудной тележки импровизированное укрытие. Кто-то пытался отгородиться, создать последний рубеж обороны.       А за ним — ещё одна фигура.       Он лежал в неестественной, сломанной позе, прислонившись спиной к камням, как будто его отбросило ударом. Нога была обмотана окровавленной, грязной тряпкой, из-под которой на землю медленно, с упрямой настойчивостью, сочилась чёрная кровавая нить. Лицо, покрытое слоями пыли, пота и запёкшейся крови, было мертвенно-бледным, но даже в беспамятстве его резкие, жёсткие черты были искажены не болью, а чистой, леденящей, животной яростью. Скулы были напряжены, губы оскалены в беззвучном рычании. Пальцы его правой руки мёртвой хваткой, белее кости, впились в эфес длинного, узкого меча необычной формы, который он, казалось, не выпустил бы даже после смерти. Его грудь едва заметно вздымалась. Он дышал. Редко, прерывисто, с хриплым посвистом. Серые, как северное море, глаза смотрели вдаль, погруженные в беспамятство.       — Четвёртый, — прошипел Эскель, и его топор с низким скрежетом мгновенно нацелился на незнакомца. — Выживший. Или тот, кто всех этих ребят и положил. Судя по размаху — скорее второе.       — Бандит, — заключил Варнит, его голос стал плоским и холодным, как лезвие клинка. — Драка шакалов за кость. Всех перебили, этот последний прижался тут доходить. Кончаем его, обыскиваем и идём дальше. Нечего тут задерживаться.       Он сделал резкий шаг вперёд, но путь ему преградила Элейна. Она встала между мужчинами, её собственное дыхание участилось.       — Нет! — её голос прозвучал громко и звонко, непривычно громко для этих поглощающих звук катакомб. — Посмотрите на него! Он защищался! Он один против них троих! Они напали на него здесь!       Её собственная интуиция кричала, что она права. От этого человека исходила та самая, слышимая лишь для её внутреннего слуха, нота — не зла, не алчности, а отчаянной, яростной, загнанной в угол борьбы. Агонии, странным образом схожей с той, что исходила от самого камня вокруг.       — Он бандит, девочка! — рявкнул Эскель, его терпение лопнуло. — Или ты хочешь, чтобы он очнулся, воткнул этот изящный меч тебе в горло, а нам в спину, пока мы тут возимся?       — Он ранен! Без сознания! — она не отступала, вставая в полный рост, её глаза сверкали в полумраке решимостью. — Я — не палач! На моём первом задании не будет бессмысленных смертей! Вы не можете просто убить его в холодную! Я не позволю!       Её внезапная, стальная твёрдость заставила Гартарианов замереть. Варнит смотрел на неё, потом на раненого, его мозг взвешивал риски и пользу.       Внезапно из темноты позади них, из того самого тоннеля, откуда они пришли, снова донёсся тот самый звук. Влажное, тяжёлое, шлёпающее шуршание. Теперь оно было громким, очень близким. И не одно. К нему присоединилось второе, третье… и чёткие, тяжёлые шаги, явно принадлежащие существам на двух ногах.       Ад начался в следующее же мгновение.       Из тенистого ответвления тоннеля, изгибаясь и ломая собственные кости с противным хрустом, выползли твари. Существа, слепленные из глины, щебня, костей павших шахтёров и чистой ненависти. За ними, используя их как живой, ужасающий щит, в проход ворвались трое наёмников. Их броня была нарочито испачкана глиной, делая их почти невидимыми в полумраке. Один с арбалетом наготове, двое — с тяжёлыми, иззубренными тесаками.       — Вот они, крысы! — крикнул Эскель, с рёвом бросаясь навстречу первому чудищу.       Тесное пространство взорвалось хаосом. Сталь звенела о камень и кость, крики людей и нечленораздельные вопли тварей слились в оглушительную какофонию. Варнит и Эскель сражались яростно и слаженно, как два зубца одной шестерни, отбивая атаки тварей и пытаясь добраться до наёмников. Но тесаки бандитов и болт арбалета, просвистевший в сантиметре от головы Варнита и разнёсший в щепки балку позади, прижимали их к укрытию.       Элейна застыла на мгновение, парализованная страхом и грохотом. Она видела, как одно из щупальцевидных окончаний чудища обвило руку Эскеля, и тот с трудом вырвался, оставив на кожистом хватке клочья своей рубахи и капли крови. Арбалетчик уже перезаряжал оружие, его взгляд искал новую цель — ею стала она или беспомощный раненый за её спиной.       Сердце её бешено колотилось, выскакивая из груди. Мысли о базовом лечении испарились. Оставался только чистый, животный инстинкт — защитить. Защитить братьев-данмеров, защитить того, кого она только что отстояла, защитить саму себя.       Она отшатнулась назад, её руки взметнулись вверх в широком, размашистом, почти театральном жесте, будто она сбрасывала с плеч невидимый, стесняющий движения плащ. Воздух перед ней задрожал, заструился, заискрился. Из ничего, из искрящейся праматерии и сконцентрированной воли, родилась форма. Длинная, изящная, мерцающая, как мираж в летней жаре, от которой било холодом.       Это был лук. Огромный, почти с неё ростом, лук из чистого призрачного сияния. Он был невесомым и в то же время ощущался как сконцентрированная мощь целого мира. Тетива вибрировала с низким, нездешним гудением, словно струна гигантской арфы, готовящейся издать звук, разрывающий реальность. В её руках он не имел ни веса, ни материальности — лишь прохладное, пульсирующее ощущение абсолютной власти. Она не держала его — она направляла.       Ещё один плавный, отточенный жест — и на тетиве сама собой возникла стрела. Не деревянная, не стальная. Это был сгусток сконцентрированного света, длинный и острый, как игла разгневанного божества, размером с короткую пику.       Арбалетчик поднял оружие. Его взгляд, узкий и жестокий, встретился с её — и в нём на мгновение мелькнуло недоумение, сменившееся насмешкой. Уверенность в лёгкой добыче.       Он не успел нажать спуск.       Инстинкт кипел в Элейне, прожигая её до самого нутра.       Вдох.       Нужно попасть.       Выдох.       Прямо.       Тетиву натянуть!       В цель.       Элейна разжала пальцы. Весь мир для неё сузился до одной точки — до центральной болтовни его арбалета. Её сознание вычислило траекторию, угол, силу.       Раздался не звук, а ощущение. Глухой, сокрушительный тхуууум, который все скорее почувствовали костями, чем услышали ушами. Воздух рванул выжившим в лица.       Призрачная стрела сорвалась с тетивы, оставив за собой в запылённом воздухе мерцающий, медленно угасающий шлейф. Она пронеслась через пещеру быстрее мысли, не отклоняясь ни на миллиметр, не встречая сопротивления воздуха.       Удар был сокрушительным. Светящийся наконечник насквозь прошил стальную оковку шлема, разнеся его в щепки и искорёжив лицо под ним, и в следующее мгновение с нечеловеческой силой вонзился в каменную стену прямо за головой наёмника, осыпав его содрогающееся тело шквалом искр, осколков камня и металла. Его крик был не от боли, а от чистейшего, животного ужаса перед непознанным. Он отшатнулся в последнем порыве, споткнулся о камень и рухнул навзничь, ударившись головой о пол. На холодные камни брызнуло горячей дымящейся кровью, и запах палёного мяса наполнил воздух. Бандит был мёртв. Элейна была тем, кто убила его.       На секунду в пещере воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь низким, зловещим гулом её лука. Даже твари, ведомые примитивными инстинктами, замерли в нерешительности, почуяв силу, превосходящую привычную им примитивную магию.       Варнит и Эскель, воспользовавшись паузой, одним слаженным, отработанным движением добили ошеломлённых тварей и ринулись на оставшихся наёмников. Но теперь они сражались с новым знанием: у них за спиной не бремя, не учёная дамочка, а орудие невероятного уровня силы. Их движения стали увереннее, ярость — сконцентрированнее.       Элейна уже поворачивалась, её сияющий лук горел в полумраке пещеры, как падшая звезда, застрявшая в подземелье. Она искала следующую цель. Её дыхание было ровным, но лицо побелело от концентрации и стремительного истощения. Глаза горели холодным огнём. В этот миг она была не ученицей. Она была грозой, обрушенной в подземелье. Лесным пожаром. Несокрушимой силой, прикрывающей своих.       Она заметила, как одна из тварей, пульсирующая глыба плоти, отползла в сторону, её щупальца потянулись к беспомощной фигуре за её спиной. Инстинкт снова крикнул в её сознании.       Её руки снова двинулись. На этот раз жест был не размашистым, а резким, точным, отрывистым, словно она отсекала саму возможность промаха. Тетива призрачного лука дрогнула, и вторая стрела — не одна мощная линия, а три более тонких, сходящихся луча — ринулась вперёд.       Они не пробили тварь насквозь. Вонзившись в камень перед ней, образовали треугольник. И мгновенно между ними вспыхнула сияющая, паутинно-тонкая, но невероятно прочная сеть энергии, похожая на барьер из молний. Тварь, наткнувшись на неё, отпрянула с визгом, её плоть задымилась и почернела от прикосновения к чистой магии. Бездыханное, но все еще сражающееся за жизнь тело, было в безопасности, заключённое в клетку из света.       Именно в этот момент кульминации, когда последний наёмник, добитый братьями, рухнул на камни, а последняя тварь, опалённая, отползала в темноту, неизвестный издал звук.       Резкий, сдавленный стон, полный не столько боли, сколько ярости.       Элейна обернулась, её лук начал таять в воздухе, рассыпаясь на мириады серебристых искр, которые погасли, не долетев до пола. Человек лежал на боку, опираясь на локоть. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль от раны и шок от увиденного. Он был в сознании. Его глаза, светлые и острые, как клинки, были прикованы к ней. Он видел всё. Видел рождение мерцающего лука из ничего. Видел сокрушительную мощь первой стрелы. Видел, как она спасла его.       Их взгляды встретились. В его — не было страха или благодарности. Было жгучее, бездонное, аналитическое любопытство, смешанное с тенью чего-то старого и знакомого. Элейну снова оценивали и судили. Она приосанилась, кипя от азарта битвы, вздернула подбородок. Привычное дело.       Гул лука окончательно стих, поглощённый всепоглощающей тишиной подземелья. Воцарилась настоящая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием, шипением опалённой твари и потрескиванием угасающей магической сети.       Элейна опустила руки. Внезапная, тотальная слабость ударила ей в колени, лишив её непоколебимого вида. Создание и два выстрела отняли у неё больше сил, чем она могла предположить. Она прислонилась к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дух. В ушах звенело.       — Ну… что ж, — первым нарушил молчание Эскель, с силой вытирая окровавленное лезвие топора о плащ одного из наёмников. Он смотрел на Элейну с широкой, почти дикой, восхищённой ухмылкой. — Вот это ты приберегла на десерт, госпожа-чародейка? Признаться, я чуть не обосрался от восторга! Ты определённо стоишь своих денег.       Варнит уже был рядом с ней, его взгляд скользнул по её бледному, осунувшемуся лицу, потом к человеку, чей изучающий, непроницаемый взгляд всё ещё не отрывался от Элейны. Лицо Варнита было серьёзно.              — Всё в порядке? — спросил он тихо, его голос был грубым, как булыжник, но в нём слышалась неподдельная, суровая забота. — Готова к продолжению? Или нужно время?       Элейна лишь слабо кивнула, не в силах пока вымолвить слова. Тяжесть произошедшего начала давить на неё, пробиваясь сквозь пелену адреналина. Она только что убила человека. Пусть и в бою. Пусть и чтобы защитить своих.       Пещера снова погрузилась в тишину, но теперь она была напряжённой, густой, как смола. Битва была выиграна, но битва за доверие, выживание и интерпретацию только что произошедшего только началась.       И все трое — братья, Элейна и теперь уже бодрствующий наёмники— понимали это с предельной ясностью. Воздух трещал от невысказанных вопросов.       Незнакомец первым нарушил напряжённое молчание. Его голос был низким, хриплым от боли и неиспользования, но в нём чувствовалась стальная проволока не сломленной силы воли. Он говорил, обращаясь скорее к пространству между братьями, но его острые глаза были прикованы к Элейне.       — Этого… — он кашлянул, сжав зубы от внезапной судороги в раненой ноге, — …этого пункта не было в контракте. Никаких упоминаний о… — он медленно, с немым вызовом повёл глазами по её фигуре, с головы до ног и обратно, — …такой огневой мощи.       Эскель нахмурился, сделав шаг вперёд. Его ухмылка сменилась на подозрительную гримасу.        — А что было в твоём контракте, дружок? Кого резать? И главное — за чей счёт?       Незнакомец проигнорировал его, его взгляд не отрывался от Элейны, будто он считал её единственным стоящим собеседником в этой пещере.       — Мне сказали, шахта… пустая. Просто разведка. Старые карты, поиск артефактов… Никаких… сюрпризов. — Он снова кашлянул, и его рука непроизвольно сжала эфес меча. — Сюрпризом оказался целый отряд наёмников у меня за спиной в тот момент, когда я нашёл…       — Что ты нашёл? — её собственный голос прозвучал хрипло и неожиданно громко. Она заставила его глаза наконец встретиться с её. — Что именно?       Он встретил взгляд, оценивая, взвешивая.       — Начало конца, — его губы искривились в подобие улыбки, лишённой всякой веселости, скорее похожей на оскал. — Беду. И теперь, судя по всему, — его взгляд скользнул по дымящимся останкам каменных существ, — она официально перешла и к вам. Они увидели вас.       — Кто «они»? — вступил Варнит, его голос был ровным, но в руке он по-прежнемy сжимал рукоять меча. Он встал чуть боком, чтобы видеть и вход, и незнакомца.       — Не знаю. Вылезли прямо из стен. — Он попытался пошевелить ногой и резко, со сдавленным стоном выдохнул, его лицо на мгновение исказилось и побелело. Ярость и холодная ясность в его глазах всего на мгновение поддернулась растерянностью. — Но эти — мелкие. Там — больше.       Элейна, всё ещё бледная от истощения, оттолкнулась от стены. Её ноги почти не слушались, но она заставила их сделать шаг, потом другой. Она снова опустилась на колени перед ним, на этот раз без страха, движимая внезапной ясностью: он был такой же жертвой, как и они. Просто жертвой, которая очень, очень опасна. Её мозг судорожно работал, разрываясь между мыслями о спасении человеческой жизни и тем, что населяло эти пещеры. Что это за существа? Атронахи? Но она никогда не слышала о таких… неправильных, противоестественных формах. Не переставая перебирать знания о магических тварях подземелий, она заглянула в лицо спасенному человеку.       — Твоя нога. Если не остановить кровь и не обработать рану, э-э…       — Лот, — отрывисто, сквозь стиснутые зубы, сказал он, на мгновение закрывая глаза и снова глядя поверх её головы на братьев, будто сообщая им, а не ей. — Меня зовут Лот.       — Элейна, — ответила она, уже роясь в своей сумке с компонентами, её пальцы на ощупь искали нужные травы и бинты. — А это господа Варнит и Эскель. Мои наниматели. Теперь, — она посмотрела на него прямо, в упор, — когда мы все, по твоим словам, мишени… может, стоит объединить усилия? Хотя бы до тех пор, пока мы не выберемся из этой дыры и не поймём, что вообще происходит?       Лот медленно, с видимым усилием, перевёл взгляд на неё, потом на братьев, которые молча, с идентичными каменными выражениями лиц, обменялись тяжёлыми, говорящими взглядами. Он видел их скепсис, их грубую силу, их недоверие. Видел её силу и её… странное, неоправданное сострадание. Словно какая-то внутренняя, бесстрастная шестерёнка провернулась в нём, производя холодный, безрадостный, чисто прагматичный расчёт.       — У вас есть план получше, чем умирать здесь поодиночке? — хрипло, с вызовом спросил он, его глаза упёрлись в Варнита, признавая в нём старшего.       — У нас есть карта, — коротко бросил Варнит. — И теперь, получается, есть предупреждение. И общий враги.       — Тогда, — Лот откинул голову на камни, закрывая глаза на мгновение, будто признавая неизбежное, — у нас есть временное перемирие. До тех пор, пока не перестанем быть полезными друг другу. Или пока не доберёмся до выхода.       — До тех пор, — твёрдо, без колебаний, согласилась Элейна, и её пальцы, наконец, нашли свёрток с сушёным корнем мандрагоры и чистые бинты.       Воздух между ними трещал от недоверия, опасности и невысказанных угроз. Но первый шаг к хрупкому, вынужденному союзу был сделан. Прямо в самом сердце тёмной, пропахшей кровью и страхом шахты.

2

      — Гнильё и грязь… нужно будет чистить, — пробормотал Эскель, с отвращением глядя на рану. Элейна осторожно принялась разматывать окровавленную, грязную тряпку. Рана действительно была страшной — рваной, глубокой, с воспалёнными краями, от которых тянуло сладким запахом гноя.       — Некогда, — отрезал Варнит, не спуская глаз с тёмных проходов вокруг. — Останови кровь, чтобы мог идти. Всё остальное — потом.       Лот молчал, его лицо оставалось каменной маской, но мышцы на скулах вздрагивали от сдерживаемой боли. Глаза горели решимостью. Было видно, он понимает, что может легко потерять ногу, а то и жизнь, если будет не к месту разговорчив.       Дрожащими пальцами Элейна вытащила из сумки пучок сушёного тысячелистника и небольшую склянку с чистой водой. Она быстро растёрла траву в порошок, смочила его, наложила на рану и, закрыв глаза, коснулась ладонью чуть выше пореза. В магии исцеления она не была сильна, но кровезатворяющее заклинание заучила до зубной боли.       — Sano, consolida, restituo… — её шёпот был едва слышен.       Под пальцами слабо заструился ровный, спокойный золотистый свет. Воздух наполнился ароматами трав и свежей земли после дождя. Лот резко вдохнул — не от боли, а от неожиданного ощущения прохлады, сменившего адское жжение. На мгновение в затхлое подземелье ворвался далёкий отголосок весеннего ливня. Внезапно захотелось во что бы то ни стало выбраться наружу живым, чтобы хоть раз увидеть нечто подобное своими глазами. Дикая жажда жизни ударила в голову, и Лот позволил себе мимолётную блаженную улыбку. Кровотечение замедлилось и остановилось, края раны слегка стянулись, утратив багровый оттенок. Это было далеко от полного исцеления — всего лишь временная мера, запечатывающая рану магическим швом.       Так вот она какая — животворящая магия.       — Ходить сможешь, — констатировала Элейна, чувствуя новую волну усталости. По осовелым глазам своего визави она поняла, что переборщила. Смутилась, поспешно оторвав руки от разгорячённой кожи. — Но будь осторожен. Заклинание хрупкое.       Лот медленно согнул ногу, проверяя подаижность. Наваждение отступало, оставляя за собой лишь боль: тупую, но терпимую. Он кивнул, коротко и деловито.       — Сойдет. Спасибо.       Он попытался встать, опираясь на свой меч. И в свете жезлов братьев клинок предстал во всей своей тёмной красоте. Это был длинный, прямой эбонитовый меч без лишних украшений. Матово-чёрный, словно высеченный из ночного неба, он поглощал свет, а не отражал его. Легендарная руда подарила лезвию свои дымчатые узоры и прочность, а руки мастеров предали ей зеркальную, смертельно опасную гладкость. Рукоять без украшений венчало простое навершие с куском такого эбонита в центре.       Варнит, ценитель оружия, одобрительно хмыкнул.       — Серьёзный кусок железа. Вернее, эбонита. Редко увидишь такое вне рук Морнхолдской стражи.       Лот, опираясь на меч и приняв помощь Эскеля, чтобы встать, коротко кивнул.       — Нашёл в одном старом форте, заваленном камнями. Предыдущий хозяин больше в нём не нуждался. — По его тону было ясно, что подробности не украсят собой эту историю.       — Везунчик, — с долей зависти в голосе проговорил Эскель. — Эбонит есть эбонит. Рубить должно на ура.       — Рубит, — просто подтвердил Лот, проверяя упор на больную ногу. Его пальцы привычным жестом легли на рукоять. — И не только дерево. Чует нежить. Шепчет, когда рядом что-то… не так. — Его взгляд скользнул по стенам, давая понять, что «не так» здесь было абсолютно всё.       — Тогда вперёд, — взгляд Варнита в последний раз задержался на сокровище в руках наёмника. — Сидеть здесь — значит ждать, пока сюда снова приползут эти твари.       Они двинулись вглубь шахты, и очень скоро её характер начал меняться. Воздух стал ещё более спёртым, но теперь в нём витал странный металлический привкус, словно они дышали расплавленным железом. Свет пламени начал играть на стенах новыми, тревожными красками.       — Смотрите… — первым заметил Эскель.       По стенам, подобно жилам на теле гиганта, пульсируя, проступали призрачные прожилки чистого серебра. Они светились холодным, мерцающим светом, то появляясь, то исчезая, как мираж. Казалось, сама скала была живой и дышала.       — Красиво, — пробормотал Варнит. — И жутковато у тебя тут, брат.       — Это ещё не всё, — тихо сказала Элейна. Её голос звенел от ужаса и восторга, заставляя Гатарианов чувствовать под рубахами струйки холодного пота. — Смотрите!       И тогда, словно по её приказу, тоннель ожил. Не метафорически — буквально.       Впереди, в боковой штольне, промелькнула полупрозрачная фигура. Человек в потрёпанной робе, с кайлом на плече. Он не просто прошёл — он повторял одно и то же движение: с усилием вонзал кайло в стену, замирал, а затем его силуэт медленно растворялся, чтобы через несколько мгновений появиться снова и сделать тот же самый взмах. Беззвучный, навязчивый танец смерти. Но самое ужасное было не в этом. В такт его взмахам сама стена, в которую он бил, слегка вздувалась и пульсировала, как живая плоть под ножом. Казалось, призрак вбивал своё орудие прямо в нервный узел гигантского существа.       — Призраки, — без тени сомнения заключил Варнит, сжимая рукоять меча.       — Не просто призраки, — поправила его Элейна, всматриваясь. — Это не души. Это… отпечатки. Как следы на влажной глине. Сильнейший эмоциональный всплеск, боль, ужас… они впечатываются в само место. Шахта помнит их последние мгновения.       Чуть дальше другой фантом — уже с перекошенным от ужаса лицом — бросился бежать. Он не просто бежал. Он бежал, оглядываясь на стену, и из его беззвучно кричащего рта вырывались сгустки того самого чёрного, маслянистого «гноя», что сочился из трещин. Он споткнулся, упал, и его форма растаяла, оставив после себя лишь тёмное, медленно расплывающееся пятно на камне, которое через несколько секунд втянулось обратно в породу, как будто шахта поглощала саму память о своей жертве.       Затем стены буквально зашевелились. Из камня проступили десятки силуэтов. Не целые фигуры, а их фрагменты — вытянутая в безмолвном крике рука, застывшая в попытке защититься ладонь, искажённый ужасом глаз, смотрящий прямо на них из толщи скалы. Они мерцали и исчезали, сменяясь другими. Это была не хроника событий. Это была агония в реальном времени, многоголосый вопль самого места, разложенный на частицы и зацикленный на вечное повторение.       — Азура милосердная… — выдохнул Эскель, и в его голосе впервые зазвучал не притворный, а самый настоящий страх. Он отшатнулся от стены, с которой на него смотрело лицо молодого парня, из глаз которого текли чёрные слёзы. — У меня никогда… Клянусь, никогда не было столько рабочих!       — Вы владеете шахтой, но не горой, господин, — пробормотала Элейна, неотрывно наблюдая за тем, как рождаются и гибнут в агонии сгустки памяти этого места: шахтёры, бандиты, некроманты-одиночки, расхитители сокровищ. Все, кто когда-либо терзал плоть этой земли, тенями самих себя остались в её воспоминаниях. Но могла ли земля помнить? Дрожь прошла по позвоночнику холодной и липкой волной. Нужно держать себя в руках. Нужно придумать… Хоть что-то.       А затем они увидели «кровь». Но не на полу. Тёмная, почти чёрная, маслянистая жидкость полилась из трещин в камне, медленно стекая по стенам и собираясь в липкие лужицы на земле. Она не пахла кровью. От неё исходил тяжёлый, сладковато-гнилостный запах осквернённой магии, который щекотал ноздри и вызывал лёгкую тошноту. Иногда лужицы шевелились, и из них на мгновение возникали те же самые тени — крошечные, искажённые фигурки, которые тут же лопались, как пузыри. Некоторые лужи дымились, как раскалённое масло, иные — тут же покрывались мутной ледяной коркой. Казалось, мир утратил представление о каких-либо правилах своего собственного существования.       — Что за мерзость? — сморщился Варнит, стараясь не наступать в тёмные потёки. — Алхимические отходы?       — Хуже, — прошептала Элейна. Она остановилась, присела на корточки и, преодолевая отвращение, провела пальцем в сантиметре от поверхности чёрной лужицы. Её пальцы затрепетали. — Это… эманация. Выделение. Как гной из нарыва. Только нарыв — на теле самой земли. Это сама боль этого места, принявшая физическую форму.       В голове было тесно. Стены коридора пульсировали и выли, выплескивая навстречу путникам все новые и новые тени. Идти становилось труднее, словно каждый шаг Элейны был её противостоянием с чьей-то магической волей. Слишком сильной. Слишком тяжелой. Как камни.       Тоннель сужался, заставляя их двигаться вплотную друг к другу. Воздух стал густым и сладковато-прогорклым, словно смесью крови и испорченного мёда. Свет факела Варнита выхватывал из мрака стены, по которым, пульсируя, струились те самые серебряные жилы.       — Никогда не видел, чтобы руда так себя вела, — пробормотал Эскель, с опаской ковыряя древком топора мерцающий участок. — Словно живая.       — Она и есть живая, — тихо ответила Элейна, чувствуя нарастающую тошноту. — Вернее, это не совсем руда. Это… симптом.       Лот, шагавший прямо за Элейной, молчал. Но его присутствие ощущалось спиной — тяжёлое, плотное, неотступное. Так ли приходит он за жизнями тех, на кого укажет наниматель?       Внезапно он нарушил молчание, его голос прозвучал негромко, почти вкрадчиво в тесном пространстве:       — Тот лук… — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Он не похож на магию здешних мест. Слишком… цельный. Обычные чары рассыпаются, как пыль, в таких местах.       Элейна вздрогнула, не ожидав вопроса. Она не обернулась, глядя в спину Варниту.       —Это не просто чары. Это форма. Образ. Я… воссоздала его.       — По памяти? — уточнил Лот. В его голосе не было любопытства праздного зеваки, а была концентрация охотника, изучающего новое оружие.       — По памяти, — подтвердила она, сжимая пальцы. Образ матери, стреляющей из прекрасного белотелого лука в птиц над их родными холмами, навсегда врезался в её душу. — Годы ушли на то, чтобы заставить магию принять эту форму. Она должна быть идеальной. Каждый изгиб.       — Идеальная форма для идеального выстрела, — произнёс он с лёгкой, едва уловимой ноткой одобрения. — Умно. Большинство магов просто швыряются силой. Твой подход интереснее.       В словах Лота скользнула одобрительная усмешка. Элейна задумчиво повела головой. Живя в Коллегии, она привыкла видеть и куда более искусные призывы оружия, предметов или животных. Но сейчас вокруг неё — обычные люди. Элейна втянула носом затхлый воздух. Лишь бы не возгордиться. Её отец всегда говорил, что гордыня — смерть мастерства.       — Он почти ничего не весит, — вдруг добавила она, сама не зная почему. — Но когда натягиваешь тетиву… чувствуется напряжение всего мира.       Она почувствовала, как Лот за её спиной замер.       — Хорошее оружие всегда становится частью руки, — сказал он после паузы. Его голос приобрёл почти задушевный тон. — Меч… он не просто режет. Он чувствует. Шепчет, когда рядом что-то мёртвое, но всё ещё двигающееся. Сейчас… — он замолчал, и Элейна услышала, как тяжело он дышит. Нога давала о себе знать. — Сейчас он не умолкает ни на секунду. Это место выводит его из себя.       В его словах была не жалоба, а констатация факта. В конце концов, они были двумя людьми, чьё оружие было продолжением их самих, и оба их «продолжения» сходили с ума в этом проклятом месте.       — Мой лук… он ведёт себя так же, — призналась она шёпотом, замедлив шаг. — Магия в нём бурлит, словно вода на раскалённых углях. Как будто он хочет выстрелить сам.       — Может, и не стоит ему мешать, — также тихо ответил Лот. Его присутствие за спиной ощущалось так, словно за Элейной двигался огромный хищный зверь. И это он еще ранен. От его близости на шее Элейны волоски вставали дыбом. — Иногда лучшая защита — это один точный удар. Даже если цель неясна.       В этот момент Варнит обернулся, его лицо было напряжённым.       — Простите, что прерываю вашу учёную дискуссию, — его губы изогнулись в острой, как кинжал, улыбке. — Приберегите дыхание. Впереди что-то есть.       Элейна взглянула туда, куда указывал ей данмер. Это был огромный грот, заполненный воздухом неподвижным и густым, как сироп. Серебряные жилы на стенах пульсировали чаще и ярче, создавая жутковатое, мерцающее освещение. В центре грота зияла чёрная, бездонная расщелина, из которой сочился тот самый сладковато-гнилостный запах. А вокруг… вокруг царил хаос. Повсюду валялись сломанные тележки, брошенные кирки, разбросанные личные вещи шахтёров — кружки, табачные кисеты. Создавалось впечатление, что люди бросили работу в одну секунду и в панике бежали.       — Никакой борьбы, — первым нарушил тишину Эскель. Он стоял над разбитым ящиком с маслом, кувшины которого так и остались нетронутыми. — Смотрите. Оружие не использовали. Не на кого было. Они просто… обезумели.       Элейна, всё ещё находясь под впечатлением от разговора с Лотом, обводила взглядом грот, пытаясь сложить пазл. Призраки, боль, яд… но что стало спусковым крючком?       Варнит, подойдя к самой расщелине, нахмурился. Он присел на корточки, внимательно разглядывая её край.       — Госпожа-чародейка, глянь-ка сюда. Это что, намёк?              Элейна подошла. Варнит пальцем указывал на каменный выступ у самого обрыва. Он был не просто сколот или обрушен. Он был… изогнут. Камень, твёрдый гранит, выглядел так, словно его размягчили и выкрутили гигантской рукой, оставив на поверхности странные, волнообразные наплывы. Это была не работа взрыва или обвала. Это выглядело как мутация.       — Камень плавили? — предположил Эскель, подходя.       — Нет, — прошептала Элейна, проводя рукой по неестественным изгибам. Камень был холодным и шершавым, но его форма была… органической. Странная догадка вдруг пронзила её тело. — Его не плавили! Он… заболел. Посмотрите на узор. Это похоже на рубцовую ткань. На шрам.       И тут её взгляд упал на стену прямо за расщелиной. Среди хаотичных серебряных прожилок проступал чёткий, ясный рисунок. Он был похож на разветвлённую сеть корней или на… кровеносную систему. В одном месте эта «артерия» была грубо разорвана глубоким шрамом от кирки. И прямо из этого разрыва истекала та самая чёрная слизь, а сама «артерия» вокруг раны была вздувшейся, воспалённой и пульсировала гневным, багровым светом.        — Всемогущие Восемь… — выдохнула Элейна, и все кусочки головоломки наконец встали на свои места с оглушительной ясностью. Она обернулась к братьям и Лоту, её лицо было бледным от осознания. — Мы не в шахте. Мы внутри него. Гривача. Духа этой горы. Шахтёры не наткнулись на монстра. Они пробили ему артерию! Попали прямо в жизненную жилу!       Она указала на разорванную «артерию» и на неестественно изогнутый камень у расщелины.       — Это не шрам на скале. Это шрам на нём. Его тело пытается залечить рану, изгоняя яд, меняя форму, но это убивает его. Его агония… она и отравляет всё вокруг. Призраки — это эхо той паники, которую он испытал, когда его ранили. Эти твари — порождения его боли, его лихорадки. Его иммунная система атакует всё подряд, включая нас.       Она посмотрела на Лота, потом на Гартарианов.       — Тебя не продали конкурентам, — сказала она Лоту. — Это само место пыталось тебя убить. Оно пытается убить любого, кто сюда попадёт, потому что мы для него — как бактерии в открытой ране. Мы — инфекция.       Эскель выругался. Недоверие на его лице сменилось глубоким отчаянием. Бандитам можно заплатить, конкурентов — извести, порчу — снять. Но что ему делать с духом земли? Раненным и рассерженым.       Его собственный крик заглушил болезненный гул, исходящий из самой глубины расщелины. Это был не звук машины или монстра. Это был стон. Стон умирающего великана.

3

      Осознание повисло в воздухе тяжёлым, невыносимым грузом. Звук, доносящийся из расщелины, был наполнен такой древней, всепоглощающей мукой, что даже Эскель умерил своё буйство. Они стояли на краю раны божества, и масштаб происходящего подавлял.       — Что нам с ним делать? — спросил он. Его серые, бескровные губы едва шевелились. Варнит больше не улыбался. Сложив руки на груди, он наблюдал за братом с таким видом, словно ждал, что тот кинется в каменный зёв головой вперёд.       Элейна сделала шаг вперёд, к самому краю бездны. Её сердце бешено колотилось, но разум был ясен.       — Попытаемся договорится, — сказала Элейна, не оборачиваясь. Никто из них не должен увидеть то, как сильно она сейчас боится. — Нужно установить контакт.       — Это безумие! — прошипел Варнит, хватая её за локоть. — Ты не знаешь, что там!       — Я знаю, что если ничего не делать, мы все умрём здесь, отравленные его болью, — она высвободила руку. — Он не монстр. Он — жертва. И он страдает.       Лот молча наблюдал, его рука лежала на эфесе меча. Он не стал её останавливать, но его поза говорила о готовности в любой момент ринуться вперёд.       Властным жестом отстранив от себя данмера, Элейна закрыла глаза, отбросив страх. Она сконцентрировалась не на магии, а на простом человеческом сострадании. На желании понять боль другого существа. Она протянула руки в сторону расщелины, ладонями вверх, в жесте, лишённом угрозы.       — Мы слышим тебя, — прошептала она, используя древний язык этой земли. — Мы чувствуем твою боль.       Сначала ничего не произошло. Затем стон из бездны сменился на низкий, вибрирующий гул. Серебряные жилы на стенах грота вспыхнули ослепительно ярко. Воздух затрепетал, и перед Элейной, как мираж, начало формироваться сияние. Оно было не из света, а из самой материи камня, пыли и энергии шахты. Образовалась гигантская, расплывчатая личина, больше похожая на лицо, высеченное ветром в скале, чем на что-либо человеческое. Глубокие впадины глаз были полны звёздной пыли и боли. Трещина рта — искажена болью и ужасом.       Гривач — младшее божество этих мест, дух горы смотрел на Элейну, сотрясаясь в агонии, неведомой смертному телу.       Из самого пространства, не звуком, а вибрацией, отдающейся в костях, прозвучал Голос. Он был древним, как сама земля, и раскатистым, как обвал.       — …Кто… смеет…? Кто пришёл в моё сердце?..       Элейна едва устояла на ногах от мощи этого «голоса».       — Мы пришли не вредить. Мы хотим помочь. Ты умираешь, и твоя смерть убивает всё вокруг.       — …Помощь?.. Люди… приносят только боль… Их инструменты… разорвали мою плоть… их алчность… отравила мои сны… — Голос был полон бесконечной усталости.       — Не все люди, — терпеливо произнесла Элейна, чувствуя, как золотое вновь распаляется под рёбрами. Краем глаза она заметила, что кожа её рук тускло сияет во тьме грота.       Личина Гривача наклонилась, будто всматриваясь в неё. Звёздные глаза сузились. Вибрация в воздухе изменилась, в ней появились ноты изумления, смешанного с надеждой.       — …Ты… но ты не одна из них… Не совсем… Старые кости в земле горячи.. Твоя плоть — горяча, как они… — Голос замолк, будто наткнувшись на невыразимое. — Тепло… Мне давно не было тепло… С тех пор, как… Дай мне согреться…       Элейна почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Неужели он чувствовал что-то? Искру, подарившую ей возможность жить?       — Что? Что ты хочешь? — спросила она, хотя сердце уже подсказывало ответ.       Из сияющего образа протянулся тонкий, полупрозрачный щупальце, сотканное из света и камня. Оно не было угрожающим, скорее — умоляющим. Оно остановилось у её головы, пульсируя и дыша пылью времён.       — … Серебро, — пророкотал Гривач. — Моё — холодно. Твоё… Дай серебро… Серебро небесного… огня. Я… хочу согреться.       Элейна, не раздумывая, подняла руку, схватила прядь своих волос у виска и, достав из ножен у пояса маленький кинжал, отрезала её. Волосы, мерцающие в свете жил, она положила на ладонь. Казалось, они тоже сияли каким-то своим собственным, мистическим светом.       Эфирное щупальце коснулось её ладони. В момент прикосновения её пронзила вспышка видения: она увидела не шахту, а гигантское, спящее под горами тело, пронизанное сияющими реками энергии. И увидела чёрную, ядовитую рану на его боку. Прядь её волос на ладони засветилась ярким холодным светом и исчезла, поглощённая существом Гривача.       — … Да.. — прозвучал Голос, и в нём впервые появилось что-то, кроме боли. Облегчение. — …Тепло… чувствую… Теперь… можно… попытаться…       Элейна стояла, опустошённая и потрясённая, чувствуя внутри новую, хрупкую нить, связывающую её с умирающим духом горы. Она обернулась к остальным. На их лицах были ужас, недоумение и вопрос, который висел в воздухе: что только что произошло?       Элейна выдавила из себя улыбку.       — Все будет хор… — договорить ей не позволила боль, скрутившая, казалось, каждую косточку тела. Со сдавленным хрипом Элейна повалилась навзничь. Связь с Гривачем удавкой затянулась на шее, утягивая все дальше во мрак.       Мрак был тем, что она помнила о том дне, когда умерла её мать. Мрак и дождь. Казалось, солнце не взошло на востоке, оставив мир на произвол судьбы. Неужели, её ждёт похожая кончина? В холоде и тьме?       Слёзы текли по щекам Элейны здесь и сейчас, в подземелье, смешиваясь с пылью. Она не могла спасти свою мать. Она была слишком слаба, слишком мала, слишком ничего не понимала.       — Я не спасу тебя, — слова сами родились в её сознании, обращённые к Гривачу. — Я не могу вернуть то, что ушло. Но я могу… я должна облегчить твою боль. Помоги мне помочь тебе.       Узел на шее неуверенно ослаб, словно Гривач готовился к тому, что придётся затянуть его снова в любой момент. На этот раз окончательно. Этой частички свободы хватило Элейне, чтобы нырнуть глубже, отыскивая в себе ту самую силу, что проявлялась в бою как сокрушительный лук. Но сейчас ей нужна была не мощь, а нечто иное. Нежность. Исцеление.       Она вспомнила, как мать пела ей колыбельные. Как её руки были тёплыми и надёжными.       Тепло. Золотое в груди, пульсировало, даря Элейне тепло. Слишком много. Можно и поделиться. Да, решила она для себя, я помогу тебе согреться.       Золотой свет хлынул из её тела, но на этот раз он был не ослепляющим и острым, а тёплым и мягким, как лучи заходящего солнца над крышами Скинграда. Он полился в расщелину, окутывая её, и тот чёрный, ядовитый гной, что сочился из раны, начал светлеть, растворяясь в этом сиянии. Стон Гривача изменился — из полного отчаяния он превратился в стон облегчения, в глубокий, дрожащий выдох.       Стены грота перестали пульсировать багровым светом. Серебряные жилы засветились ровным, спокойным сиянием. Стало тихо.       Хрипло выдохнув, Элейна приподнялась на руках. Пот градом катился по её лицу. Туника на спине вымокла насквозь. Её тошнило.       Первым разрушил благоговейную тишину Лот. Он подошёл к ней, опустился на одно колено и молча положил свою сильную, шершавую руку ей на плечо в жесте глубочайшего уважения. В его серых радужках таилась та самая прохлада, которой сейчас так не хватало Элейне.       — Он… ушёл? — тихо спросил Варнит.       — Нет, — выдохнула Элейна, растирая пыль по лицу. — Он просто… наконец-то уснул. Его боль прошла.       Когда же фокус её зрения окончательно настроился, она взглянула на Эскеля — своего нанимателя.       — Вы довольны, господин Гатариан?       Тот стоял, широко расставив ноги, сжимая свой топор так, что костяшки пальцев побелели. Его лицо, обычно беспокойное, было бледным и бездвижным. Он медленно опустил оружие, и железо с глухим стуком ударилось о камень.              — Скампова воля… — выдохнул он, и в его голосе не было ни привычного бахвальства, ни бравады. Это был чистый, нефильтрованный шок. Он провёл рукой по лицу, оставляя грязные полосы на вспотевшем лбу. — Госпожа-чародейка… это… это что вообще было?       Он сделал несколько неуверенных шагов к ней, его глаза бегали по её истощённой фигуре, по стенам, с которых ушла багровая пульсация, по бездне, из которой больше не доносился стон.       — Ты… ты его угробила? — спросил он, не в силах подобрать другие слова.       — Нет, — тихо ответила она. — Я его усыпила. Облегчила боль.       Эскель покачал головой, не в силах осознать.       — Боль… Боль?! — он резко рассмеялся, но смех вышел нервным, надтреснутым. — Да он тут мне всю шахту в ад превратил! Призраки, эта чёрная дрянь, твари… А ты подошла и… спела ему колыбельную? И всё прошло?       Элейна осторожно дернула уголками губ, обозначая улыбку.       Эскель облегчённо расхохотался. Он шлёпнул Варнита, который всё ещё молча переваривал произошедшее, по плечу.       — Видал, Варнит? Видал, что наша дева может? Не какой-то там огненный шар — целую гору усыпила! Теперь тут хоть яблони можно сажать! Лучше вложение… Лучшее!       Его бурная, почти детская реакция стала громким, но необходимым контрастом на фоне молчаливого потрясения Лота и глубоких размышлений Варнита. Эскель не мог выразить это высокими словами, но его восторг был искренним и оглушительным. Он снова почувствовал почву под ногами, потому что их самая большая угроза оказалась не просто побеждённой, а убаюканной.       Наконец-то, он может подумать о свадьбе Серении.

4

      Номер в постоялом дворе был скромным, но после времени в заражённых шахтах и на пыльных дорогах он казался воплощением роскоши. Тёплый воздух пах деревом, воском и жареным мясом, доносящимся из общего зала. Элейна сидела в глубоком кресле у камина, укутавшись в мягкое одеяло. Она всё ещё чувствовала приятную слабость после исцеления Гривача, но это была слабость от выполненного долга, а не от истощения.       Я справилась. Я смогла. Я смогла выполнить заказ.       Братья Гатарианы расплатились сполна — тяжёлый кошель с золотом лежал на столе, а их уважение, заработанное в подземелье, было ценнее любой монеты. Они ушли вниз, отмечать удачу, оставив Элейну отдыхать.       В комнате с ней остался Лот. Он сидел на подоконнике, спиной к ночному городу. Черное небо за его спиной продолжалось в чёрном клинке на его коленях. Они не говорили. После всего пережитого молчаливое согласие стало их новой нормой.       — Братья говорят, ты отказалась от своей доли, — негромко проговорил Лот, нарушая тишину.       Элейна провела пальцами по краю одеяла.       — Мне было достаточно того, что они заплатили за консультацию. Остальное… это была бы плата за его боль. Не могу брать такие деньги.       Лот кивнул, как будто ожидал именно этого ответа.       — Глупо. Но честно. — В его голосе не было осуждения. Он отложил меч и посмотрел на неё. Его взгляд был тёплым, в нём читалось уважение, выкованное в общем испытании. — Что теперь будешь делать?       — Не знаю, — призналась Элейна, глядя на огонь. — Напишу в Коллегию, узнаю, можно ли вернуться, наверное. Напишу отчёт о Гривачах. Попытаюсь понять… О чём он говорил.       Именно в этот момент в окно, возле которого сидел Лот, с лёгким стуком ударилось что-то маленькое и твёрдое. Лот вздрогнул, его рука молнией метнулась к клинку. Он резко распахнул ставню.       На подоконнике сидел странный механический сокол, отлитый из бронзы и черного дерева. Его глаза-самоцветы мерцали холодным светом. Сокол издал тихий щелчок, и из его брюшка выкатился свёрнутый в трубочку лист пергамента, перевязанный серебряной нитью.       Лот нахмурился, поднял свиток и, убедившись в отсутствии ловушек, протянул его Элейне.       — У меня нет знакомых с такими игрушками.       Сердце Элейны ёкнуло. Она развернула пергамент. Почерк был удивительно изящным и знакомым до боли. Она узнала бы его из тысячи. «Элейне,       Мои информанты в Рифтене сообщают о событии удивительной природы, связанном с аномалией в шахтах к востоку от города. Описание применённой магии не оставляет сомнений в том, что автором являешься ты.       Данную тему невозможно обсуждать через столь ненадёжный канал. Настоятельно требуется личная встреча. Будь в нашем прежнем убежище в Солитьюде через неделю после наступления следующего полнолуния. Прояви осмотрительность.       Р.       P.S. Я горд тобой. И обеспокоен»       Элейна перечитала короткое, сухое послание несколько раз, ловя скрытые смыслы. Отец никогда не драматизировал без причины. А короткая приписка «горд тобой» значила больше, чем тома поэзии, написанные в её честь.       — От кого-то важного? — тихо спросил Лот, угадав по её сосредоточенному виду.       — Да, — письмо вспыхнуло в руке Элейны и осыпалось на пол серыми снежинками. — Отец вызывает на встречу. В Солитьюд. Говорит, это опасно.       — Уж не знаю, что он у тебя за шишка, но видимо видная — Лот с интересом взглянул на механического сокола. — Но если такое чудо задействовал… видимо, что-то действительно срочное. И опасное.       — Мне нужно ехать.       Лот медленно сполз с подоконника и встал перед ней.       — Солитьюд — не Рифтен. Там чужие уши слышат даже шёпот. А твоё имя, судя по всему, по-настоящему неизвестно только мне, да и то, потому что я половину головы в шахте отбил. — Он посмотрел на не прямо. — Впрочем, неважно. Я поеду с тобой. Одной тебе будет небезопасно.              В его тоне не было рыцарственности — лишь холодная констатация факта и принятого решения.       Элейна почувствовала, как по её щекам разливается тепло. Она опустила взгляд на письмо, чтобы скрыть внезапную растерянность. Предложение Лота — нет, не предложение, а твёрдое заявление — вызвало в ней вихрь противоречивых чувств.       С одной стороны, рациональная часть её сознания протестовала. Он не обязан. У него своя жизнь, свои дела. Это мои проблемы, моя семья. Она чуть было не произнесла вслух: «Тебе не нужно этого делать».       Но слова застряли в горле. Потому что другая, более глубокая и уставшая от одиночества часть её, отчаянно хотела принять его помощь. После шахты мысль о том, чтобы в одиночку ехать в Солитьюд, на встречу с отцом, которого она не видела годами, пугала Элейну больше, чем любое чудовище. А присутствие Лота… его присутствие давало ей странное, непоколебимое чувство безопасности. Она спасла ему жизнь. Он на своём полночном мече поклялся вернуть ей долг. Этого было достаточно.       Она подняла на него глаза. Его взгляд был твёрдым, но в глубине этих тёмных глаз она увидела нечто новое для себя. Он не предлагал себя в качестве телохранителя за плату. Он просто… шёл с ней.       И вместо возражений её губы тронула лёгкая, почти невесомая улыбка — первая по-настоящему лёгкая улыбка за долгое время.       — Ты прав, — тихо сказала она, снова глядя на письмо. — В Солитьюде мне понадобятся… чужие уши. И глаза, которые видят то, чего не замечают придворные. — Она сделала паузу и добавила, уже полностью серьёзно: — Спасибо, Лот.