Подачка королевы

      Холодное золото ошейника впивалось в шею. Каждый тяжелый вдох заставлял благородный металл давить на гортань; с каждым глотком он терся о внушительный кадык мужчины, почти заставляя его задыхаться. Несмотря на то что для него специально был выбран один из самых мягких металлов, он ощущался даже тверже бескара. Каждый поворот головы сопровождался унизительным лязгом цепи, прикованной к массивному кольцу у подножия трона Мираж Скинтел.       Энакин стоял рядом, вытянувшись по стойке «смирно», как верный страж, охраняющий её покой. Он был облачен в свои штаны и дорогую рубашку из какой-то роскошной зайгеррианской ткани, напоминающей шелк, накинутую поверх обнаженного торса и приоткрывающую грудные мышцы. Мираж восседала на троне полулёжа, подобно огромной кошке. Её облегающее платье из плотного белого шелка уж точно не было предназначено для приема гостей и, надетое на обнаженное тело королевы, подчеркивало её хищную грацию. Бордовые холеные когти на длинных пальцах лениво барабанили по подлокотнику. Она изредка отрывала их от подоконника, разглядывала, словно бы хотела проверить, не повредились ли они. Взгляд её желтых глаз вдруг скользнул по Энакину — оценивающий, владеющий. Он лишь отводил глаза, из последних сил сдерживаясь, чтобы не броситься на нее и не задушить её — нет, не с помощью Силы, голыми руками. Его руки, сжатые за спиной в кандалах, дрожали. Ярость. Чистая, первобытная ярость клокотала в нем, как пламя в реакторе звездолета, смешиваясь со стыдом — его затылок горел. Но он сжимал все это внутри, заковал в ледяную оболочку контроля. Ради Оби-Вана и Рекса. Ради рабов.       Воздух в тронном зале был густым, удушливым. Сладковато-приторный запах дорогих духов Мираж смешивался с ароматом жареного мяса и экзотических фруктов, лежащих на низком столе перед троном. От роскоши и богатых излишеств Энакин жмурил глаза, они ослепляли его: шелковые гобелены, золотые светильники, мозаика из драгоценных камней на полу и стенах. И все это — оплачено и установлено на свое место болью, потом и кровью рабов, чьи стоны почти витали в воздухе, пробиваясь сквозь толстые стены дворца. Энакин все слышал и чувствовал. Оби-Ван там, внизу, в темноте шахт… — Скайуокер, — её голос, низкий, бархатистый и острый как бритва, разрезал тяжелую тишину, — ты выглядишь… усталым. Или, может, твой непокорный джедайский дух все еще против неизбежного?       Она медленно, грациозно поднялась с места, плавно ступая босыми ногами по холодному дорогому камню, которым был выложен пол в тронном зале. Приблизилась. Запах её духов стал почти невыносимым, обволакивающим, вездесущим. Энакин почувствовал все еще бурлящий где-то под поверхностью гнев, желание обхватить её шею, увешанную кольцами — даже пусть так, смерть будет мучительнее — и так сильно сдавить, чтобы она не вздохнула. Больше никогда, ни единого вдоха, ни выдоха. — Присядь, джедай, не стой.       Она остановилась в шаге от него, посмотрела на него с хитрой улыбкой сверху вниз, несмотря на его казалось бы внушительный, высокий рост. Скрепя сердце, ему пришлось повиноваться, и он, медленно, словно делая королеве одолжение, опустился вниз, сев около её трона на колени. Глаза Скинтел засветились мрачным ликованием. — Твой упрямый старый друг, — продолжила она, делая акцент на слове «старый», растягивая слова нарочито медленно. Энакин почти в конвульсиях бился, дожидаясь следующего слова, исподлобья смотря на неё внизу вверх, — он сегодня работал особенно усердно. В этих шахтах… энтузиазм необходим, но… опасен.       Она плавно, аккуратно протянула руку. Не для удара, нежно. Между её острыми когтями был зажат сочный, истекающий соком и слоящийся на волокна кусок какого-то красно-коричневого мяса. Энакин кинул на кусок взгляд, прежде чем королева отдалила его, дразня. Мясо выглядело вблизи еще отвратительнее. — Я слышала, у него опять начался кашель. Жаль. Зейгеррийская пыль убивает медленно, но верно, — продолжила она, смотря на Энакина с хитрой, садистской улыбкой, слегка приподнимая подбородок, и повертела мясо между длинными когтистыми пальцами.       Сердце Энакина так бешено заколотилось, и он подумал, что оно вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Гнев вспыхнул ярче факелов, освещавших зал. Она знала, куда нажать, надавить. Перед его глазами предстало бледное, осунувшееся лицо Оби-Вана, послышался его тяжелый сухой кашель. — Чего ты хочешь? — его голос прозвучал хрипло, он стиснул зубы так, что Мираж услышала их скрежет. Он ненавидел свою беспомощность, он ненавидел её. — Хочу? — Королева усмехнулась, обнажив острые клыки, дернула ушами, — Я требую. Требую исполнения нашей договоренности, мой сильный джедай. Твое послушание — их жизнь. Твое смирение — их крохи комфорта. Помнишь? За каждый твой жест покорности… я смягчаю их участь.       Королева мрачно усмехнулась, слегка дернув плечами. Энакин резко вдохнул носом, почувствовал собственное урчание в животе, которое больно сдавило желудок, и ему показалось, что этот звук полностью потерялся в усмешке Мираж, звук которой эхом отразился от стен тронного зала. Она дернула ушами: Скинтел оказалась проницательнее. — Ты голоден. А я сегодня… чувствую себя щедрой. Открой рот, — приказала она, снова приблизив длинные пальцы с жирным мясом к его лицу, поднося кусок ближе к нему, как к загнанному животному, которое отказывалось есть. Запах крови и терпких специй ударил в ноздри, Энакин сморщил нос.       Отвращение, горячее и густое, подкатило к горлу, он почувствовал острый приступ тошноты. Унижение жгло щеки, стыд заставлял гореть затылок. Есть с руки, как зверь. Как её ручной раб. Он хотел плюнуть ей в лицо, обнажить всю свою ненависть, схватить эту цепь и… Оби-Ван. Рекс. Кашель. Пыль. Смерть. Рабы. Дети. Старики.       Золотой, жесткий хулахуп сжался экватором вокруг его ярости, сдавил, сдержал, заставил подчиниться. Ради них. Только ради них. Он медленно, с невероятным усилием, разжал напряженно стиснутые челюсти и, потянувшись к ней шеей, приоткрыл рот. Мираж протянула ему лоснящийся жиром кусок. Жирная капля сока упала на ткань его дорогой рубашки, расползлась маленьким темным пятном. Взгляд его, исподлобья, полный немой ненависти, недолго был устремлен прямо на нее, прежде чем он медленно опустил глаза в пол под собой. Он не мог смотреть на её торжествующую улыбку, не мог смотреть, как её клыки скалятся, когда она упивалась властью над ним. — Хороший мальчик, — произнесла Мираж стальным, тягучим, как нефть, шепотом, и её голос прозвучал почти ласково, но в этой ласке была ледяная жестокость укротительницы. Она ближе поднесла кусок лоснящегося мяса к его губам. Её коготь нежно, почти нечаянно, коснулся его нижней губы. Твердый, острый. Энакин передернуло, он крупно вздрогнул всем телом, как от удара током. На миг отвращение, застрявшее где-то в горле, смешалось с другим чувством, возникшем там же, и опустилось жгучим теплом вниз живота.       Он почувствовал жирный вкус мяса на языке, расслаивая текстуру волокон. Мясо словно таяло во рту. Тяжело сглотнул, едва не подавившись. Это не было приемом пищи, это было актом подчинения, признания её доминирования, укрепления её власти над ним. — Совсем не сложно, не так ли? — Мираж тихо проговорила, наблюдая, как он жует, её желтые глаза светились удовлетворением, — И твой мастер… сегодня вечером получит чистую воду и мазь для груди.       Она провела тыльной стороной пальца по его щеке, чуть ниже скулы, в жесте, отдаленно напоминающем ласку. Это была её собственная, садистская ласка. Прикосновение было легким, но Энакин почувствовал, как по коже побежали мурашки, а в груди закипела новая волна ярости, смешанная с леденящим стыдом, жгущим затылок и обостряющая горячее чувство внизу живота. — Мы можем достичь многого, ты и я, если ты перестанешь бороться против своей судьбы. Ты создан для силы, Энакин. Не для этих цепей на твоей шее. А для другой цепи… более мощной и прочной. Цепей не у трона, а цепей трона. Трона истинной власти, — Она медленно отступила на шаг, все еще улыбаясь и окидывая его удовлетворенным взглядом, — Подумай об этом. Пока ты сидишь здесь… у моего трона в золоте и шелке, которое тебе даровала моя щедрость и… благоволение… твои друзья дышат пылью и молятся на твое послушание.             Энакин стоял, сжимая челюсти так, что зубы скрипели; сок тошнотворного мяса словно бы смазал ему зубы, полностью покрыл эмаль. Мясо жгучим и сухим комом застряло в горле. Кровь в виски хлестала от унижения и бессильного гнева. Он чувствовал её тяжелый взгляд на себе — спокойный, владеющий, наслаждающийся. Цепь у его ног сама по себе внезапно дернулась, лязгнув громче обычного. На столе рядом с троном Мираж дрогнул и упал её полный кубок. Стукнувшись о каменный пол и обрызгав её белое платье из толстого шелка, оставляя бордовое пятно на её подоле — как запачкав кровью — он подкатился к ногам королевы, оставив темно-красную лужу на полу.       Мираж вздрогнула, её улыбка на мгновение исчезла. Она резко обернулась к кубку, потом медленно перевела взгляд обратно на Энакина. В её глазах мелькнуло нечто новое — не гнев, а… любопытство? Настороженное уважение? Или просто осознание того, что даже в цепях этот джедай все еще опасен? Её губы снова растянулись в улыбке, но теперь в ней читался вызов. — Осторожнее, мой джедай, — сказала она тихо, изящно подбирая упавший кубок, — ты можешь разбить что-то очень дорогое.       Ответа со стороны джедая она не услышала. Он просто сидел, устремив свой взгляд в пустоту, глотая ком унижения в горле и лелея единственную надежду, которая давала ему силы не сломаться прямо сейчас: когда-нибудь. Когда-нибудь он непременно вернется. И тогда он поквитается с королевой.       Но тут вошел слуга-зайгеррианец королевы Скинтел, поклонился медленно и учтиво, затем поднял взгляд на Мираж, которая лишь приподняла бровь. Энакин не слышал этого, а даже если и слышал, то не утруждал себя обращать на это внимание. Он был слишком зациклен на своей горячей ненависти, скопившейся в горле. — Ваше величество, там внизу посол сепаратистов. Он запрашивает аудиенцию в тронном зале, — произнес он и учтиво склонил голову, пытаясь скрыть свою настороженность, увидев кроваво-красное пятно на подоле белого платья Мираж.       Лицо её тут же посерьезнело. Королева медленно кивнула, давая понять зайгеррианцу, что приняла это к сведению, и спровадила посыльного легким движением руки. Он поклонился, оставаясь спиной ко входу, удалился и исчез за дверью. Мираж снова переключила свое внимание на Энакина, и её губы снова растянулись в довольной улыбке. Она медленно подошла к нему, наслаждаясь видом прикованного к её трону, сидящего у её ног джедая. Босые ноги Мираж неслышно ступали по полу, но капли вина медленно отделялись и падали с подола её белого платья на холодный каменный пол. — У меня скоро будет аудиенция, джедай. Но пока еще рано представлять тебя гостям, — растягивая слова, произнесла она и, медленно протянув руку, погладила Энакина по скуле косточкой пальца, задевая нос когтем. Скайуокер снова вздрогнул: только что съеденное мясо попросилось наружу. Он еще сильнее стиснул зубы, борясь с почти животным порывом откусить ей палец. Но она лишь глубоко усмехнулась и повела палец к его виску, оттуда к уху, задевая бордовым длинным когтем ушную раковину, и, обведя ухо, спустилась пальцами к шее. Она почти ласково надавила кончиком пальца на сонную артерию — напоминание о её безоговорочной власти — и Энакин почувствовал вспышку яркой боли в голове от её действий. — Пойдем, я отведу тебя в свои покои. ***       Тишина в её огромных, роскошных покоях, в его новой золотой клетке, похожей на тщательно украшенную тюрьму, была гулкой, почти мертвой. Звон новой, другой, но уже более крепкой цепи, прикованной к стене за его лодыжку, уже не раздражал; он стал частью фона, как биение собственного сердца.       Энакин стоял лицом к окну, сложив руки за спиной, не смотря на залитые багрянцем заката дворцовые шпили Зейгеррии. Он был погружен в глубокие раздумья, глядел в пустоту. На все и никуда одновременно. Трудно было не обращать внимание на жирный вкус мяса, все еще преследовавший его. На прикосновение её когтя к губе. Это определенно были её покои, но она тут не ночевала. В голове Энакина метались мысли об этих покоях, где же она тогда почивает? Но вдруг объяснение пришло само — это не её спальня. Это её покои, чтобы проводить тут ночи, деля ложе с фаворитами. Обжигающий стыд и леденящая ярость, от которой тряслись руки, медленно сжигала его изнутри. Ради Оби-Вана, ради Рекса. Ради них всех. Мантра больше не приносила успокоения, только горечью жгла горло (или это все еще был отголосок ощущения мяса во рту?).       За дверью послышались шаги — легкие, почти невесомые, хищные и узнаваемые. Не стража. Она. Энакин резко развернулся, принимая позу готовности, хотя он и был безоружен против неё. Дверь бесшумно открылась, пропуская Мираж. Она была в другом платье — светло-бежевом, на тонких лямках с треугольным вырезом, струящемся, делающем её кожу похожей на полированную медь. Платье снова было наброшено на голое тело, светлая ткань просвечивала, контуры хищного и грациозного тела Мираж переливались в закатном солнце панорамных окон. Платье не скрывало соблазнительные изгибы её груди, пряча их лишь тонкой светлой тканью, отчего она была словно в неглиже. В её изящных когтистых пальцах — не кубок, а резной тонкий стилет, которым она небрежно чистила ноготь. Когда она наклонила голову, опустила взгляд на когти, её корона блестнула в свете закатного солнца. — Вечерние размышления, мой джедай? — её голос был томным, игривым, но Энакин слышал сталь под шелком, — Или, может, тоскуешь по чему-то… кому-то?       Она остановилась в центре комнаты, её желтые глаза изучали его залитое закатным светом лицо, ловя каждое движение его мышц под дорогой рубашкой, каждого мускула на лице. Энакин промолчал, стиснув зубы. Он не давал ей зацепок, его шрам на правом глазу вздулся от подавляемых эмоций. — После аудиенции я навестила твоего мастера, — продолжила Мираж, медленно приближаясь. Запах её духов, менее тяжелый, но все равно удушающий, заполнил пространство. Энакин почти задохнулся, — Он… держится. Благодаря моей щедрости, конечно. Но он слаб, Энакин. Очень слаб, — Она вздохнула, притворно-печально, — Без нужных антидотов… даже сильный организм может не выдержать.       Сердце Энакина пропустило удар из-за её слов, глаза расширились, ноздри раздулись. Она манипулирует им, или Оби-Ван и правда умирает? А что будет с Рексом, если даже крепкий джедайский организм пыль шахт убивала медленно, но верно? Он не знал, но риск был слишком велик. — Зачем ты пришла? — вырвалось у него, голос хриплый от сдержанных эмоций. — Ты такой прямолинейный. Мне это нравится, — она усмехнулась, подойдя к нему еще ближе и крутанула в руках миниатюрный стилет. Энакин не понял, то ли закатное солнце начало так сильно печь, то ли он почувствовал тепло, которое излучало её тело, — Наша предыдущая… договоренность… раскрыла мне твой потенциал к послушанию. Но я хочу большего.       Её взгляд оценивающе скользнул вниз, по его телу, закованному в унизительную мягкую шелковистую ткань и золотую цепь на щиколотке, потом снова поднялся к его глазам. В них горел недвусмысленный, хищный интерес. — Ты силен. Красив. В тебе горит огонь, который я хочу приручить. Полностью.       Энакин почувствовал, как ледяная волна страха смешалась с яростью от её слов. Он знал, к чему она клонит. Нет. Никогда. — Ты будешь проводить ночи здесь, — она кивнула в сторону её широкого ложа с балдахином, покрытого роскошными тканями, — Но не как страж у двери. Как… мой партнер. Как человек, который согревает ложе своей королевы.       Её рука поднялась, и холодный кончик маленького кинжала коснулся той части груди, чуть ниже ключицы, которую обнажала его дорогая бежевая рубашка, в тон сегодняшнему платьем королевы. Она не надавливала, просто прощупывала лезвием пульсацию крови под кожей. — Твоя верность… твое внимание… будут гарантировать здоровье твоего мастера. И не только его. Десяткам других. Может, даже сотням. Ты ведь любишь спасать жизни, не так ли, джедай?       В его сознании вспыхнул образ Падме. Её теплая улыбка, умные карие глаза, нежность прикосновений. Любовь. Доверие. Тайна, которую он хранил ценой всего. А здесь… эта тварь требовала от него предательства. Предательства Падме. Предательства самого себя. Отвращение и гнев поднялось комком в горле. — Я ни за что не… — начал он на повышенных тонах, но голос сорвался. — Ни за что не разделишь ложе с рабовладелицей? — Мираж закончила за него, её голос стал жестким и холодным, скользким как лед, улыбка пропала. Выражение её лица стало циничным и расчетливым, — Но ты уже здесь, Энакин. Ты уже в моих цепях. Ты уже ешь с моей руки. Ты уже продаешь свое достоинство за жизнь других. Ты уже в моих покоях. Это… — она ткнула кинжалом чуть сильнее, еще не прокалывая кожу, но обещая боль, — …значит, что следующим твоим шагом будет… полностью стать моим.       Её свободная рука поднялась, и пальцы с острыми когтями легли ему на висок, заставляя вздрогнуть. — Я вижу твою борьбу. В твоих глазах. На том сенаторском корабле много симпатичных сенаторских куколок. Какая-то из них… ценна для тебя. Я права? — Она произнесла с преувеличенной небрежностью, наслаждаясь тем, как его глаза расширились от ужаса. Противоречивые и тревожащие мысли проносились в его голове почти панически, — Этот корабль заминирован. Стоит мне лишь нажать кнопку — никого на этом корабле не останется в живых.       Угроза висела в воздухе, густая и смертоносная. Энакин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она не знала о Падме. Она стреляла вслепую, но попала в цель. Она могла дотянуться до неё. Оби-Ван и Рекс умирают в шахтах. Падме в опасности. И все это из-за него. Ярость сменилась леденящим ужасом. Он был в ловушке, зажатый со всех сторон. — Я знаю, — прошептала Мираж, подходя и облокачиваясь о его плечо ладонью, нежно сжимая когтистыми пальцами. Её губы почти касались уха Энакина. Голос стал интимным, ядовитым, — Вы, джедаи, не так уж святы и непорочны. Вы влюбляетесь и у вас тоже есть… плотские желания.       Она отступила на шаг, оставляя его стоять, как приговоренного. Её взгляд был торжествующим. Она знала, что попала в самое больное место. Не только в его долг джедая, но в его самое сокровенное, запретное чувство. — Подумай, Скайуокер, — сказала она, поворачиваясь к двери, — Я дам тебе эту ночь. На рассвете жду твоего решения. Помни: твой выбор определит, будут ли дышать завтра — твой старый мастер, рабы… и… полный корабль сенаторов… или нет.       Она вышла, оставив дверь открытой — символ мнимой свободы выбора. Энакин рухнул на колени, цепь громко лязгнула. Он схватился за голову, пытаясь заглушить хаос в уме: образы Падме, Оби-Вана и Рекса, измученных рабов смешивались с торжествующей улыбкой Мираж и её чудовищным предложением. Отвращение, стыд, ярость и всепоглощающий страх душили его. Какой бы выбор он ни сделал, он предаст кого-то. Предаст себя. Любовь или долг? Падме или Оби-Ван и невинные? Его супружеская верность или их жизни?       До рассвета оставались считанные часы. Каждое мгновение было пыткой. А где-то в темных шахтах Зейгеррии, возможно, умирали Оби-Ван и Рекс. А на сенаторском корабле с делегацией куда-то летела Падме с другими сенаторами. Она весело улыбалась с Мон Мотмой, ничего не подозревая. Она спокойно спала в каюте того корабля, доверяя ему. Доверяя своему мужу, рыцарю-джедаю, который всерьез рассматривал предложение разделить ложе с королевой.       Рассвет окрасил небо Зейгеррии в грязно-розовые тона, но в роскошных апартаментах Мираж царил почти убийственный холод. Он не спал. Всю ночь его разум метался между пропастями отчаяния и хрупкими мостами надежды.       Согласиться. Это слово жгло язык пеплом предательства. Согласиться, чтобы выиграть время. Согласиться, чтобы найти слабину в броне Мираж, добыть антидот для Оби-Вана, узнать, каким образом она заминировала корабль и сокрушить все это изнутри. Он убеждал себя: это тактика, как бой с тренировочным дроидом. Он переиграет её. Ради Оби-Вана и Рекса. Ради Падме. Ради сохранения верности своей жене.       Дверь открылась без стука, он стоял у окна спиной к входу, сложив руки за спиной и слегка ссутулившись, изображая сломленность, не поднимая головы. Она подошла ближе, он медленно поменял позу, становясь лицом к ней и поднимая голову. Цепь на его лодыжке звякнула при повороте.       Мираж вошла, одетая в облегающее платье, такое же как и предыдущие, но черного цвета. В её руках был большой бархатный футляр цвета старой крови. Её взгляд мгновенно окинул его позу, лицо, сложенные за спиной и дрожь в них, которую он не мог полностью подавить. — Рассвет, — её голос был тихим, как скольжение кинжала по шелку, она грациозно положила футляр на один из столиков. Из-за акустики голос в её шикарных покоях почти отдавался эхом, — Время выбора, мой джедай. Жизнь или смерть?       Он заставил свои глаза встретиться с её желтыми, обрамленными черными белками, намеренно погасив в своих огонь открытого сопротивления, оставив лишь тень покорности и глубокой усталости. «Притворяйся. Играй свою роль ради них.» — Я согласен, — выдохнул он, опустив голову, будто не в силах вынести её взгляд, — На твои условия. Но ты должна дать антидот Оби-Вану. Сейчас, — и тут он резко поднял на нее глаза, едва заметно сморщил нос, но тут же расслабил его и тяжело выдохнул, с вызовом смотря на Мираж, — и подтвердить, что с сенаторами на корабле… что им ничего не угрожает, — Он вложил в голос хриплую мольбу, надеясь, что это звучит как отчаяние пойманного зверя, а не холодный расчет стратега.       Мираж замерла на мгновение, затем медленная, довольная улыбка тронула её губы. Не торжествующая, а… знающая. — Разумный выбор, Энакин. Очень разумный, — протянула она и щелкнула пальцем, уронив вторую руку и изогнув тело так, что она теперь соблазнительным жестом лежала на бедре.       В дверь тут же вошла тви’лекка с небольшой прозрачной ампулой на металлическом подносе. — Антидот. Он будет доставлен твоему мастеру немедленно, — она взяла ампулу, игриво повертела её в пальцах, затем бросила обратно на поднос слуге-тви’лекке, — Передай мой приказ отнести в шахты. Лично в руки Оби-Вану Кеноби. Сказать, что это дар его ученика.       Слуга поклонилась и исчезла за дверью с тихим стуком.       Энакин почувствовал слабый прилив облегчения от её приказа, но тут же задавленный гнетом того, что должно будет произойти, глянул на бархатный футляр. Кровь стучала в висках. Ему это не нравилось, очень не нравилось. Но пока это работало, Скинтел клюнула на его уловку. — А насчет корабля сенаторов… — Мираж снова приблизилась, виляя бедрами. Её рука легла ему на грудь, когти слегка зацепили дорогую зайгеррианскую ткань его рубашки, — Пока ты будешь… услужлив… здесь, этот корабль не будет взорван. Имя ни одной из твоих сенаторских пассий не всплывет в сомнительных голосетях. Он будет в безопасности… от угрозы взрыва.       Ударение на словах «от угрозы взрыва» было едва уловимым, но зловещим. Она оставляет себе лазейку. Всегда. — Я согласился, — повторил Энакин глухо, дернувшись, но стараясь не отстраниться от её настойчивого прикосновения, — Что дальше? — Дальше? — Мираж усмехнулась, звонко и резко, — Дальше начинается твое… обучение раба. Первый урок: преданность и доверие.       Она внезапно крепко схватила его за подбородок, безжалостно вцепившись в кожу, из горла Энакина вырвался полухрип-полустон от боли и неожиданности. Тщательно ухоженные, острые когти королевы впивались ему в подбородок, оставляя несколько еле заметных ямочек. Её лицо оказалось в сантиметрах от его. — Ты думаешь, я не вижу твоей игры, джедай? — прошипела она, морща нос от раздражения, её дыхание пахло чем-то терпким и чужим, — Ты попытался обмануть меня. Я это вижу, я это чувствую. Ты хотел обмануть меня. Обмануть, а потом ударить в спину.       Энакин замер. Ледяная волна ужаса прокатилась по спине. Как? Он был уверен, что сыграл безупречно, не оставляя ей ни единого намека, ни единой улики. Но он недооценил королеву рабовладельцев. Её желтые радужки глаз сверлили его, обнаруживая панику, на её лице все еще читалось недовольство и раздражение. — Умный ход, очень умный. Но твой гнев слишком ярок, Энакин. Твоя покорность — слишком наигранная, язык твоего тела выдает тебя. Ты врешь мне, и я это чувствую. И знаешь что? — её когти впились глубже, на коже выступили капли крови, по её губам расползлась мрачная улыбка, — Мне это нравится. Твоя ненависть — это огонь, который я обуздаю, приручу. Ты — умный питомец. Но я дрессировала куда более хитрых зверей.       Она отпустила его подбородок так же резко, как и схватила, оставив на коже царапины. Сделала шаг назад, её поза была расслабленной, но полной угрозы. — Антидот Оби-Ван пока не получит. Это будет зависеть от твоего истинного поведения, а не от лицедейства. Один неверный шаг, одна попытка саботажа, одна мысль о сопротивлении… и шахты уничтожат твоего старого мастера, — она пожала плечами, в её голове зазвучало мрачное кокетство, — а что до сенаторов… их безопасность тоже висит на тонкой ниточке твоего послушания. Не видимостью послушания, а самой его сутью. Ты должен принять свое место. Добровольно.       Энакин стоял, парализованный от страха, рождающегося где-то в скулах и поднимающейся волны внутренней паники. Его план рухнул в одно мгновение, на его глазах. Он не переиграл её. Он попался. И теперь его согласие, его унизительная роль «фаворита» стала не тактикой, а единственной реальной страховкой для жизни Оби-Вана, Рекса и Падме. Хуже того — Мираж знала о его попытке обмана и использовала это как дополнительный рычаг давления. Она требовала не просто его тела, а его сломленной воли. Добровольного подчинения. Она требовала его целиком — его тело и душу.       Она повернулась к Скайуокеру спиной и медленно, грациозно виляя бедрами, направилась к одному из столиков, на котором она оставила тот внушительных размеров футляр. Энакин медленно, настороженно проследил за Скинтел взглядом, чувствуя, как мышцы над горлом напрягаются почти до боли. Он мог только догадываться, что на уме у королевы, но это не обещало комфорта и безопасности. Мираж подошла к дорогому футляру и открыла его с резким щелчком, который эхом отразился от стен покоев. Скайуокер не мог видеть, что там, оставаясь на месте, но своим пронзительным джедайским взором заметил, что в футляре что-то блеснуло, отражаясь от тускневшего закатного солнца. Ему почти сдавило горло.       Королева нарочито медленно собрала тонкими пальцами содержимое футляра и, наконец, подняла его. Энакин тут же вперил свой взгляд в вещь, которую держала в руках Мираж.       Это было украшение из тончайших золотых цепей с ошейником. Золото в её руках сверкало, излучая теплый свет, который резко контрастировал с холодным расчетом королевы. Она все так же медленно подошла к Скайуокеру, звук её шагов терялся в шумном рое мыслей джедая. И, подойдя достаточно близко, остановилась, окидывая его взглядом. — Снимай рубашку, джедай, — она приказала холодным, не терпящим возражений тоном, смотря Энакину прямо в глаза. Её собственные желтые, в которых плясали огоньки мрачного веселья, — улыбались, но губы королевы были искривлены вовсе не улыбкой — ожиданием повиновения.       Энакина снова забила крупная дрожь. Но он повиновался, молча сзади хватаясь трясущейся рукой в перчатке за ворот своей шелковой рубашки и небрежно, неаккуратно, стянул её с себя, обнажая свой внушительный мужской торс, сформировавшийся посредством жестких джедайских тренировок. И, слегка качнув головой, швырнул рубашку к своим ногам, медленно поднимая затуманенный взгляд на Мираж. На лице той было написано искреннее темное восхищение. Королева была поражена, полуобнаженный джедай выглядел даже лучше, чем она могла себе представить. Её губы слегка искривились в благоговейной улыбке, дыхание еле заметно участилось, и Скинтел медленно провела языком по своим губам, оценивающе оглядывая Энакина.       Делая шаг еще ближе, она с щелчком открыла ошейник: сложный механизм заработал и завертелся в её руках, еле слышно шипя. Когда же золотой ошейник открылся, Мираж медленно подала его вперед, надевая на Энакина и царапая краями ошейника сильную шею джедая. Тонкие золотые цепочки, свисающие с ошейника, холодили разгоряченную кожу обнаженной груди. Он тяжело сглотнул, его ноздри раздулись, но он повиновался. Глаза Мираж торжествующе сверкнули, когда она снова увидела в его глазах гневно тлеющий огонек непокорности, услышала его скрип зубов. — Великолепно, — она прошептала почти завороженно, внимательно наблюдая, как дернулся внушительный кадык Скайуокера, когда тот с усилием сглотнул, сжав гортань.       Мираж ухмыльнулась, спиной отходя на два шага от Энакина, оглядывая его облаченное в унизительное золотое украшение сильное тело. Но королева не ожидала от него полного послушания, нет. Пока нет. — Вечером, — сказала Мираж, неторопливо направляясь к двери и покачивая бедрами, — ты будешь здесь. В моем ложе. И твои глаза… они будут смотреть на меня не с ненавистью, а с признанием того, кто здесь господин. И кто… достоин твоего внимания.       Подойдя к двери, она грациозно и медленно пальцем подвинула какой-то маленький рычажок, который терялся в дорогом замысловатом мозаичном рисунке стены. И тут же кольцо на цепи вокруг лодыжки Энакина с щелчком распалось на две части, со звоном падая рядом с его босой стопой. Джедай удивленно выдохнул, расслабляя гортань. Он даже сам не заметил, как задержал дыхание, до боли напрягая челюсть. — У тебя есть день, чтобы понять это, — она обернулась на пороге, сказав тихо, но с едва уловимой угрозой, в то время как стены шикарных покоев отразили эхом её голос. Она знала, что Энакин не сбежит. Она знала, что самолично отрезала ему все пути к бегству.       С этими словами Мираж скрылась, и дверь едва слышно захлопнулась за ней. Энакин тяжело рухнул на колени, не в силах сдержать дрожь, насквозь пробивающую все тело. Не от страха, а от бессильной ярости и осознания полного поражения. Он оказался в ловушке, думая, что контролирует игру, искренне веря, что доминирует, а оказался лишь пешкой, которую Мираж передвигала с холодной, расчетливой точностью. Его попытка обмана не дала ему преимущества — он лишь угодил в болото, которое все глубже его затягивало. Теперь цена за жизни дорогих ему людей была не просто его телом, но его покорной душой.       А часы до вечера текли, как песок в часах, который до последней песчинки определял время, отведенное ему на обдумывание своего следующего хода. ***       Время тянулось как смола. Каждый час был пыткой осознания и осмысления. Энакин стоял под струями обжигающе горячей воды в роскошной купели её апартаментов, скрёб распаренную кожу до красноты, пытаясь стереть с себя невидимую грязь согласия, запах её духов, призрак её прикосновений. Но как бы сильно он не тер разгоряченное плечо, чище он не становился. Грязь была внутри.       Ради Оби-Вана. Ради Рекса. Ради Падме.       Мантра звучала как насмешка. Он уже подписал договор на капитуляцию своей воли. Горлышко у песочных часов было мучительно узким, словно время сыпалось по одной песчинке. Из-за его глупости и надменности, из-за его проклятой гордости и отсутствия ответственности Оби-Ван не получил антидот. Мираж терпеливо ждала, когда Энакин окончательно будет сломлен, но сам он ждать не мог. Она хотела от него слишком многого. Добровольного подчинения. Смирения и адаптации.       Мысль вызывала приступ тошноты. Он наклонился над краем купели, его рвало водой и желчью. Как? Как он мог смотреть на нее без ненависти? Как признать её власть? Это было хуже смерти. Смерть была чиста и непорочна. Это было… осквернение. Энакин никогда никому полностью и без остатка не отдавался душой, это было личное, сокровенное. Такого не было даже с Падме.       Он вышел из воды, дрожа. Не от холода. Отвращение к самому себе было физическим, сжимающим горло. Он посмотрел на снятый им перед душем ошейник с золотыми цепочками — не привычные одеяния джедаев, которые стали уже как вторая кожа, а нечто более чудовищное в своем изяществе. Это даже были не мягкие черные брюки, свободная рубашка из тончайшего серого шелка, почти прозрачная, открывающая грудь, линии его мускулов и шрамы. Это было чудовищное извращение. Рядом с ошейником лежали тонкие шелковые штаны, чуть уплотненные в зоне паха, но тоже полупрозрачные.       Это не было одеждой фаворита, это была роскошно тонкой работы золотая цепь раба. Это был костюм для добровольного участия в собственном падении.       Он медленно оделся, натягивая на голое тело штаны, ткань которых скользила по ногам и касалась кожи как листья ядовитого растения. В зеркале отразился не сильный рыцарь-джедай, которого все привыкли видеть, а приговоренный. Глаза, обычно полные огня и дерзости, были потухшими, с глубокими тенями под ними. Лицо — маской изможденного отчаяния. Лишь сжатые челюсти и едва заметная дрожь в руках выдавали бурю внутри. Он покосился на ошейник с цепями, и даже один взгляд на него вызвал отвращение. Нет. Он не притронется к нему.       Он резко дернул головой.       Падме. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать её образ. Её смех, теплый и искренний. Её руки, нежные на его щеках. Её голос, шепчущий слова любви в тишине их тайного убежища. Боль, пронзившая грудь, была острее любого светового меча. Он предавал её. Не телом — это уже было не важно. Он предавал саму их любовь, впуская в свое пространство, в свой разум эту… тварь, и соглашаясь играть по её правилам. Сможет ли он когда-нибудь снова коснуться Падме, не чувствуя себя оскверненным? Смогут ли её любящие глаза не увидеть тени позора в его взгляде?       Ярость, внезапная и ослепляющая, ударила в виски. Он взмахнул рукой. Золотые тончайшие цепочки ошейника лопнули с оглушительным лязгом, отразившись от стен купели. Звенья рассыпались по всему полу. Дыхание стало хриплым, в глазах заплясали красные искры. Разрушить все! Вырваться! Сжечь этот дворец дотла! Напряжение в комнате сгустилось до такой степени, что даже зеркало на противоположной стене взорвалось с оглушительным грохотом, осыпав пол осколками, но не задев Энакина.       Но тут же, как ледяной душ, пришло напоминание, тревожно манящее на задворках сознания. Один неверный шаг… Оби-Ван и Рекс будут мертвы. Или несчастный случай в шахте. Падме… её безопасность висит на ниточке. Первородная ярость схлынула, оставив после себя лишь леденящую пустоту и вкус пепла на языке. Его порыв мог убить Оби-Вана. Мог подписать смертный приговор Падме. Он был в клетке, и ключ был не у него. Сложив руки за спиной, словно идя на каторгу, он вышел из купели.       Энакин медленно опустился на край широкой кровати, оперевшись на руку, — не его, а её ложа, где ему предстояло провести эту ночь. Он взял голову в руки, пальцы впились в скальп, он с силой оттянул свои темно-золотые волосы. Что же оставалось делать? Вариантов не было. Бежать — смерть для других. Убить Мираж — смерть для других. Сопротивляться открыто — смерть для других.       Оставалось только… подчиниться. Играть её игру. Но не как стратег, пытающийся обмануть, а как обреченный, пытающийся выжить. Сломать себя. Хотя бы на время. Спрятать ненависть так глубоко, чтобы даже Сила её не почуяла. Показать ей то, чего она так жаждет. Покорность.       Сама мысль вызывала новый приступ тошноты. Признать её власть? Это значило предать Орден, предать Кодекс, предать все, во что он верил. Это значило дать Темной стороне кусок своей души. Но разве у него был выбор?       Тени удлинялись. Вечер приближался неумолимо. Где-то в шахтах Оби-Ван, возможно, чувствовал облегчение от антидота, не зная, какую цену заплатил за него ученик. Где-то Падме, возможно, смотрела на космос из корабля, думая о нем с любовью, не ведая, какую ночь ему предстоит пережить.       Энакин поднялся. Он вернулся в купель и, даже не осматриваясь, снова подошел к умывальнику, ступая босыми ногами прямо по осколкам и по холодным золотым звеньям. Дойдя, плеснул ледяной воды в лицо. В другом зеркале, отражавшем теперь лишь стену, он попытался изменить выражение лица. Расслабить сведенные гневом брови. Погасить огонь в глазах. Опустить уголки губ в подобие… чего? Не улыбки. Смирения? Пустоты? Это выглядело жутко. Как маска трупа.       Он услышал шаги за дверью. Мягкие, уверенные. Её шаги. Сердце бешено заколотилось, адреналин ударил в голову, кровь в висках запульсировала. Все тело напряглось, готовое к бою, к бегству, к чему угодно, только не к тому, что должно было произойти.       Дверь открылась мягко, без стука. Мираж стояла на пороге, окутанная полумраком коридора. Она была в чем-то струящемся, темно-бордовом, что сливалось с тенями. Её желтые глаза светились, как у хищницы в ночи, мгновенно нашли его, пронзили насквозь. — Время, Энакин, — её голос был тихим, но он прозвучал как удар гонга, — ты готов к тому, чего не избежать?       Он заставил себя не отвести взгляд. Заставил свои ноги сделать шаг вперед, навстречу своей пытке. Заставил лицо сохранять то жуткое, натянутое подобие спокойствия, которое он репетировал. Внутри все кричало. Ярость, стыд, отвращение, страх — все смешалось в один огненный шар, который он с чудовищным усилием вдавливал вглубь, заковывал в лед необходимости. — Я тут, — произнес он, и его голос звучал чужим, плоским, лишенным всякой эмоции. Это было все, что он мог выжать из себя, челюсть болела от чудовищного напряжения.       Мираж улыбнулась. Не торжествующе. С удовлетворением коллекционера, получившего редкий, долгожданный экспонат. Она протянула руку, не для того, чтобы вести, а как приказ подойти. — Тогда покажи мне, мой джедай, — прошептала она, и в её голосе зазвучала опасная, манящая нотка, — Покажи мне твое признание.       Энакин сделал еще один шаг. Навстречу ей. Навстречу мгле, которая могла уничтожить его навсегда. Он протянул руку, чтобы коснуться её когтистых пальцев, и внутри него что-то окончательно и бесповоротно разорвалось.       Она потянула его к ложу. Энакин не сопротивлялся. Его воля была раздавлена, оставив лишь ледяную пустоту, сквозь которую пробивался всепроникающий, но уже тлеющий гнев. Он рухнул на спину в душистые шелка, аромат её духов — тяжелый, пряный, как гниющие цветы — ударил в ноздри, смешиваясь с запахом его собственного пота. Он безвольно откинулся на мягкую кровать, запрокинул голову. Взгляд уставился в темный полог, видя лишь внутреннюю бездну. Холод. Всепроникающий холод. Энакину нужно было стать единым с этим холодом, стать им. Стать холодным как кусок льда.       Но Мираж жаждала не льда, а огня его падения. Она нависла над ним, её силуэт в полумраке был воплощением хищной грации. Холодные пальцы с острыми, как бритвы, когтями впились в его подбородок, с силой повернув его лицо к себе. Желтые глаза, светящиеся, как фосфор в болоте, поймали его взгляд, не отпуская. — Смотри на меня, Энакин, — её голос был низким, бархатным, но стальным внутри. Пальцы сдавили сильнее, когти чуть впились в кожу, — Ты чудовищно силен. Я видела твой гнев, твою мощь. Почему ты позволяешь себе быть жертвой?       Её губы — неожиданно полные, но холодные, как мрамор — прижались к его. Это не был поцелуй; это было клеймение. Её язык властно скользнул по его сомкнутым губам, требуя входа. Он окаменел, губы оставались сжатыми, мертвыми. Отвращение, густое и кислое, подкатило к горлу. Падме… её губы были теплыми…       Мираж чуть отстранилась, её дыхание — теплая влага с терпким оттенком — смешалось с его. Её когти скользнули вниз по его шее, оставляя тонкие, жгущие полосы. Они прошли по четко очерченным ключицам, к сильной груди, где остановились, когти легонько царапая кожу над соском. Он вздрогнул. — Разве ты не воин? — её рука опустилась ниже, к животу, пальцы прочертили линию по мышцам пресса к поясу его брюк. Её движения были медленными, намеренно демонстративными, лишенными нежности, но полными вызова, — Разве не привык брать то, что хочешь? Возьми то, что я даю. Возьми меня.       Слова, как отравленные шипы, вонзились в щель его сломленной воли. Взять? Власть над ней? Извращенный парадокс зажег тлеющий уголек в пепле его ярости. Инстинкт — плотского желания, доминирования, мести, желания сломать того, кто сломал его — вспыхнул ослепительно. С хриплым рыком, больше похожим на проявление животного нутра, чем на человеческий звук, Энакин взорвался движением. Его руки, секунду назад повисшие плетьми, впились ей в плечи, пальцы впились в мышцы с такой силой, что она вскрикнула — но в этом крике был восторг. Он резко перевернул её, его вес, тяжелый и неумолимый, обрушился на нее, пригвоздив к ложу. Он оказался сверху, ноги зажали её бедра. В её глазах плясали искры дикого, нечеловеческого торжества. Она спровоцировала это. Она этого хотела. — Да! — выдохнула она, задыхаясь, её голос охрип от возбуждения, — так!       Его губы резким, неконтролируемым движением нашли её шею, но это не была ласка. Его поцелуи были грубы и жестки. Его зубы впились в стянутую кожу над ключицей, оставляя почти фиолетовые кровоподтеки. Он чувствовал, как её тело вздрогнуло под ним, услышал её резкий, почти стонущий вдох, почувствовал, как её ноги рефлекторно обвили его поясницу, а не оттолкнули. Его руки, грубые и сильные, схватили тонкую ткань её одежды на груди и рванули. Шелк разорвался с резким звуком, обнажив темно-медную кожу, упругие груди. Его ладонь с силой сжала одну, пальцы впились в плоть, не лаская, а сжимая, исследуя границы боли и отклика. Он чувствовал, как её сосок затвердевает под его пальцами — торжествующий отклик её тела, который лишь подлил масла в огонь его ярости. Его другая рука рванула вниз, срывая остатки ткани с её бедер, обнажая её полностью. Его собственные брюки стесняли, мешали, и он грубо стянул их, освобождая свое вздыбившееся, предательски готовое к действию тело. Никакой нежности. Только ярость, обладание, акт доминирования. Он берет то, что хотел.       Именно здесь, в этой бурной ярости, в этой иллюзии власти, он потерял себя. Его тело, долго пребывавшее в адреналиновом аду ненависти, страха и отчаяния, откликнулось на грубую физическую стимуляцию, на саму силу трения, на её податливость и ответные движения. Волна жара, обжигающего желания и всесжигающего — чисто физиологическим возбуждением от доминирования, от разрядки адреналина, от самой интенсивности контакта, прокатилась по нему, как пожар. Он почувствовал, как его член, напряженный от стимуляции и первобытного желания, становится каменным, пульсирующим, требующим. Его дыхание превратилось в хриплые, рваные, прерывистые стоны. Он ненавидел её. Ненавидел себя. Но его тело, его проклятая плоть, отвечала ей с животной силой.       Мираж почувствовала его неконтролируемую реакцию. Её когти впились ему в ягодицы и спину, не для того, чтобы остановить, а чтобы подстегнуть, вонзиться глубже, притянуть. Её ноги сжали его бедра стальными тисками, с невероятной силой, буквально приковывая его к себе. Она выгнулась навстречу его первому, яростному толчку, приняв его внутрь себя с влажным, хлюпающим звуком, который оглушительно громко раздался в тишине комнаты. — Да! Вот так! — простонала она, хватаясь за дорогое покрывало и выгибая спину навстречу его движениям, её голос был хриплым от напряжения и торжества, — чувствуешь? Это твоя сила! Твоя власть! Возьми то, что твое!       Её слова смешались с его собственным тяжелым, сдавленным дыханием, с глухими стонами, которые он не мог сдержать. Каждое движение было грубым, яростным, лишенным ритма, лишь стремлением к физической разрядке через акт насилия над ней и над собой. Он чувствовал её влажную, обжигающе горячую внутреннюю хватку, обволакивающую его, сжимающуюся в ответ на его толчки. Физическое напряжение достигло невыносимого пика. Его мышцы свело судорогой, спина выгнулась дугой. Произошел взрыв — не эмоций, а чистой, неконтролируемой физиологической разрядки. Волна за волной судорожного наслаждения прокатилась по нему, вырвав из горла низкий, протяжный стон — звук, в котором смешались агония, невыносимое напряжение и животное, абсолютное наслаждение от самого акта освобождения. Это был не крик удовольствия, а вопль окончательной капитуляции его плоти перед инстинктом, вопреки всем запретам разума и души.       В тот самый миг, когда последние спазмы сотрясали его тело, оставляя после себя мгновенную, обманчивую пустоту, судорожные выдохи в попытках отдышаться и липкий жар, на Энакина обрушилась ледяная, всесокрушающая лавина осознания.       Он только что… кончил. Вместе с ней. С ненавистной рабовладелицей. И это было… наслаждение. Ему понравилось. Не просто физиологический отклик. Не просто снятие напряжения. Это было наслаждение. Дикое, животное, всепоглощающее. Он никогда не позволял себе быть таким грубым с Падме, но это было именно то, в чем он нуждался. Без барьеров, без мешающих и стесняющих границ. И это было освобождение. Настоящий, первобытный экстаз, которого он никогда не чувствовал с Падме.       Его тело не просто подчинилось — оно рвалось к этому, оно требовало этого в момент кульминации, его пронзало удовольствие от разряда. И в тот пиковый момент, сквозь ненависть и отвращение, прорвалась волна чисто физического блаженства, омыв его изнутри. Он получил удовольствие от акта обладания тем, кого презирал больше всего на свете.       Отвращение, в тысячу раз более сильное и гнетущее, чем любое прежде, сдавило его горло ледяной рукой. Его с резким гулким звуком вырвало на кровать — сухим, мучительным спазмом, ибо желудок был пуст. Его затрясло, как в лихорадке, мелкой, неконтролируемой дрожью. Он отпрянул от нее, как от раскаленного прута, скатившись на холодный каменный пол. Он смотрел на свои руки — руки, которые только что с такой силой сжимали её тело. Он чувствовал липкую смесь их пота и выделений на своей коже, на своем члене, который теперь казался ему самым отвратительным органом во вселенной. Запах их соития — терпкий, животный — висел в воздухе, проникая в ноздри, вызывая новый рвотный позыв. Вкус её шеи — медный, чуждый — все еще был на его губах. Физическое удовлетворение, тепло разлитое по мышцам живота и бедер, пульсирующий остаток удовольствия — все это казалось ему самой грязной, самой оскверняющей вещью, которую он когда-либо совершал. — Нет… — это был не стон, а хриплый, разбитый шепот, полного абсолютного, экзистенциального ужаса. Ужаса не перед ней, а перед тем, что он сам только что сделал и что почувствовал. Он поднял глаза на Мираж.       Она лежала на боку на ложе, наблюдая за ним с невозмутимым, глубоким удовлетворением. Одна рука подпирала щеку, другая небрежно лежала на измятых шелках. На её губах играла едва уловимая, но бездонно глубокая улыбка одержавшего победу. Она видела его тряску, его рвотные спазмы, панику в его глазах. Она знала. Она добилась не просто его тела. Она заставила его пасть до уровня, где его собственная плоть стала его палачом и соучастником его унижения. Она заставила его испытать наслаждение в объятиях врага. И это знание, эта память тела о предательском удовольствии, было его окончательным, бесповоротным падением в бездну. Он не просто пал как джедай, он пал как человек, как носитель света.       Он закрыл лицо руками, но не мог закрыться от правды. Он достиг освобождения. Он наслаждался. Пусть на мгновение. Пусть вопреки воле. Но это было. Это случилось. И это знание разъедало его изнутри ядом, перед которым бледнел любой яд Зейгеррии. Рыцарь-джедай Энакин Скайуокер был мертв. Осталось только это — существо, оскверненное собственным телом, охваченное ужасом перед темной силой собственной плоти, навсегда связанное с палачом не только цепями угроз, но и чудовищной, неистребимой физической памятью предательского наслаждения. Эта память жила в его мышцах, в его нервах, в самом его семени. Она была его новой, самой прочной цепью. И самым страшным доказательством его падения. ***       Звездный разрушитель «Решительный» выплыл из гиперпространства в секторе Зейгеррии. На мостике царило напряженное молчание. Адмирал Юларен докладывал о полном провале миссии по освобождению рабов: работорговцы скрылись, королева Мираж Скинтел мертва, а планета погрузилась в хаос. Энакин Скайуокер стоял у огромного наблюдательного окна, спиной к команде, его фигура в черных джедайских одеждах была неподвижна, как статуя. Он только что вернулся из дворца с Оби-Ваном и Асокой. Миссия выполнена. Рабы освобождены. Угроза нейтрализована.       Мертва.       Слово эхом отдавалось в ледяной пустоте, которая заменила его душу. Он видел это своими глазами. Видел, как граф Дуку задушил её. Видел её падение. Слышал её последние, отчаянные слова. Это было слишком милостиво для неё. Слишком быстро. — Ты сделал все, что мог, Энакин. Рабы свободны. Её тирании конец. Это победа, — Оби-Ван подошел к нему, лицо было уставшим, но наконец расслабленным.       Слово «победа» из чужих уст пеплом оседало на языке, жгло Энакину глотку. Он медленно повернул голову, глаза встретились с взглядом мастера — теплым, полным гордости за ученика, вынесшего плен и помогшего спасти стольких. Он не знает. Он никогда не узнает. Горькая желчь подкатила к горлу. Оби-Ван был жив благодаря его падению. Благодаря той цене, которую он заплатил Мираж. Цене, о которой никто никогда не узнает. — Да, Мастер, — голос Энакина звучал ровно, металлически, — Победа.       В этом слове не было ни капли радости. Только прах. Его собственный прах.       Позже, в своей каюте на борту «Решительного», Энакин стоял под ледяными струями в душевой кабине. Он скрёб кожу жесткой щеткой до красноты, до синяков, пытаясь содрать невидимую пленку воспоминаний.       Запах её духов. Прикосновение её когтей. Влажный хлюпающий звук. Её стоны. Его собственный предательский стон наслаждения.       Физическое эхо того удовольствия, которое он испытал в момент кульминации, вспыхнуло где-то глубоко внизу живота — жгучее, постыдное, неистребимое. Он ударил кулаком по кафельной стене, оставив трещину.       Энакин выключил воду. Вода больше не помогала. Грязь была внутри. Она въелась в его ДНК, в его связь с Силой. Он вышел, насухо вытерся грубым полотенцем. В зеркале над раковиной отразилось его лицо. Глаза… они были чужими. Глубоко запавшими, с тенями синяков под ними. В них горел холодный, нечеловеческий огонь — смесь непрожитой, подавленной ярости, всепоглощающего стыда и чего-то нового… темного, бездонного. Он видел в этом отражении не Энакина Скайуокера. Он видел тень. Тень того, кто способен на все. Кто пал так низко, что уже ничего не боится.       Тайна.       Это слово стало его новой клятвой, страшнее Кодекса Джедаев. Никто. Никто не должен знать. Ни Оби-Ван с его мудрым, разочарованным взглядом. Ни Падме… Особенно не Падме. Мысль о том, что она может хоть краем души почувствовать это осквернение, этот стыд… это было хуже смерти. Он возвел вокруг этого воспоминания бастион из тьмы и стали в своем разуме. Запечатал его навсегда. Эта тайна умрет с ним. Она станет фундаментом его нового, холодного будущего.       Дверь в каюту открылась без стука. Вошел капитан Рекс, его шлем был снят, лицо серьезно. — Генерал Скайуокер, сенсоры засекли обломки в районе дворца. Подтверждаем: это личный корабль королевы Мираж Скинтел. Никаких признаков жизни. Она мертва.       Энакин не повернулся. Он продолжал смотреть в зеркало, на свое отражение. Его лицо не дрогнуло. Внешне — абсолютное, ледяное спокойствие. — Принято к сведению, капитан. Спасибо, — голос был ровным, как поверхность озера на промерзшей планете.       Рекс колебался на мгновение, чувствуя ледяную волну, исходящую от генерала, но кивнул и вышел.       Мертва.       Слово снова прозвучало в его голове. Но теперь оно вызвало не пустоту, а… ярость. Глухую, всесжигающую. Она умерла слишком легко! Она избежала его мести. Избежала того момента, когда он самолично вонзил бы в её сердце световой меч, заставив увидеть в его глазах всю глубину её поражения и его торжества. Она лишила его этого права. Она украла его возмездие, оставив его с грязной, неотмщенной раной в душе и позорным воспоминанием, которое теперь навсегда принадлежало только ему.       Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. В зеркале его глаза вспыхнули желтым — на долю секунды — как у хищника в ночи. Мертва. Но её тень… её тень будет жить в нем вечно. Напоминанием. Предостережением. Топливом.       Он надел чистую тунику джедая, тщательно завязал её. Доспехи характера. Маска нормальности. Он должен был вернуться на мостик. Должен был улыбнуться Асоке. Должен был… жить.       Перед выходом он бросил последний взгляд в зеркало. Человек, который смотрел на него оттуда, был незнакомцем. Холодным. Опасным. С бледным лицом. Несущим в себе вечную, отравленную тайну и неугасимую тьму, рожденную в шелках ложа Мираж Скинтел. Рыцарь-джедай Энакин Скайуокер сделал последний шаг в сторону той пропасти, из которой уже не было возврата.       И тут он увидел это.       В зеркале. На стене каюты, за его спиной, куда падал тусклый свет от навигационной панели. Его собственная тень, отброшенная на серый металл, была искажена. Она не повторяла контуры его фигуры. Она была массивной, угловатой, зловеще знакомой. Очертания сливались в устрашающую форму — с характерным остроконечным завершием и пустотой вместо глаз. Предательски знакомая тень. Четкая, неоспоримая, нависающая над его отражением в зеркале, как рок, как предупреждение, как… истинное лицо.       Энакин остановился. Дыхание замерло. В каюте воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь гудением гипердвигателя где-то в глубинах корабля. Он медленно, почти мучительно медленно, повернул голову, чтобы посмотреть на стену за спиной.       Там была лишь его обычная, растянутая тень от света панели. Никаких угловатых фигур. Только силуэт человека в джедайских одеждах.       Он резко повернулся обратно к зеркалу. Нормальная тень. Его собственное лицо — бледное, с запавшими глазами, в которых все еще тлели искры желтого — смотрело на него с немым вопросом и… признанием. Не испугом. Не отрицанием. Признанием. — Ты уже здесь, — прошептал голос в его голове. Не голос Мираж. Его собственный. Голос той тьмы, что теперь пустила корни в его разбитом сердце, — ты всегда был здесь.       Он не вздрогнул. Не отшатнулся. Он принял. Холодное, безэмоциональное принятие неизбежного. Тень была не видением будущего. Она была отражением его настоящего. Его новой, истинной сущности, выкованной в жерле позора и насилия на Зейгеррии. Форма тени была лишь логичным продолжением, оболочкой для этого чудовища.       Энакин Скайуокер сделал последнее, что мог сделать перед лицом этой истины. Он медленно, с ледяной точностью, надел перчатку на свою правую руку — механическую руку, символ его первой потери, его первой уязвимости. Защелкнул крепления. Посмотрел в зеркало еще раз. Теперь в отражении был только воин. Маска была завершена.       Он повернулся на каблуках и вышел из каюты, не оглядываясь. Дверь зашипела, закрываясь за ним. В пустом помещении лишь тусклый свет панели продолжал гореть, отбрасывая на стену обычную, ничем не примечательную тень. Но в воздухе, казалось, все еще висел незримый остов той угловатой тени и эхом звучал металлический скрежет дыхания, которого пока не существовало, но которое было лишь вопросом времени.