Деревня

      Рассвет пришёл серым, вязким, но в избе стало слышно птиц. Волот достал из сундука шерстяной плащ, не спрашивая, набросил Ладе на плечи, подал тёплую корочку и кружку — парящей в травяном отваре горечью тимьяна — и только после этого сказал:       — Пойдём. На мостках — по одному. Если туман поднимется — держись моей тени, — это было его «береги себя», сказанное между строк. На тропе он шёл первым, ставя ногу точно, и дважды, не глядя, коротко касался её локтя — когда настил был скользким и когда в тумане шевелилась пустота. Лада молча отмечала эти касания у себя внутри, как маленькие зарубки на памяти, и шагала в такт его следам.       Деревня проступала из морока как рисунок углём: покосившиеся изгороди, верёвки с сушёной рыбой, полузабытая божница у края двора. Дом Старшей жрицы стоял чуть в стороне, как положено дому, где решают вопросы судьбы. Внутри пахло зёрнами, сушёной рябиной и ещё чем-то серебристым, как зимний воздух. Жрица была сухая, прямая, волосы собраны в расслабленные косы, немного потрепанные, глаза — серые, спокойные, но Ягою она звалась, потому что слепа на один глаз, и слепым она зрила прямо в Навь, словно находилась на границе между мирами. Она встретила их так, будто знала время их шага. Волот молча воткнул нож в косяк, коснулся пальцами притолоки, как знак, объясняющий: «морок у порога, но узлы держат», и отступил на полшага.       — Говори ты, — сухо сказал он жрице, которая их приходу и новой гостье была совсем не удивлена.       — Это знак, — сказала Старшая без патетики, как про распутицу.              — Я увидела, что они сложились. Ты пришла, потому что должна была.       Лада, которой на слово «должна» вдруг стало тесно в грудной клетке, набрала воздуха:       — Я… нашла манускрипт. Старый. Читала про богов — но ради диссертации, я… мне стало интересно изучить, я читала, а потом…       — Диссер… что это? — Старшая чуть наклонила голову, как слушают незнакомую птицу. — Ритуал новый?       Тишина щёлкнула неловко; Лада споткнулась о собственные слова, ощутила, как два мира перестали совпадать, как линзы, сдвинутые на полмиллиметра, запаниковала, но потом отмахнулась: «не сейчас», почти упрямо:       — Эм.. Неважно. Я читала — и… оказалась здесь. Но ведь …       — Важен не путь, — мягко закончила за неё жрица, — важен приход. Раз уж воля богов тебя привела — примем. Научим. Не бросаем тех, кто отмечен самим Перуном.       Лада кивнула, словно проглотив острые и непонятные слова, и тут Старшая добавила:       — Но о дороге спросить можешь у моего внука. Он слышит, где тонко; с богами говорит.       — Озар, — коротко подтвердил Волот. В этом имени прозвучало и согласие, и тень неудовольствия, как если бы он заранее сцепил зубы. Старшая отдёрнула занавес у соседней комнаты:       — Иди. Он скажет, что слышит.       Лада, уже ставя ногу через порог, на миг задержалась взглядом на Волоте — ища не разрешение, не запрет, а знак. Он не улыбнулся, не кивнул; он просто переставил нож и снова воткнул его в косяк, как будто это движение вошло у него в привычку.       Озар вальяжно лежал на подушках у низкого стола. Он был моложе Волота, ухоженнее: волосы гладкие, но волнистые, одежда чище, халат его был слабо повязан на поясе, поэтому из-за его положения он слегка приоткрывал гладкую белую мужскую грудь; глаза — лукавые и при этом тяжёлые, как у человека, который умеет увлечь толпу и отступить от неё за шаг до границы. Он поднял голову с неторопливой вежливостью, отметил её взгляд, рукав, скрывающий запястье, и улыбнулся краем губ — ровно настолько, чтобы улыбка считалась. Вежливые вопросы — кто, откуда, знак — и ни единого лишнего движения. А затем, когда голос его стал чуть тише, он сказал цену за работу:       — За все ведь нужно платить.       — И чего ты хочешь? — недоуменно спросила Лада, мысленно жалея о визите, потому что платить за нее, вероятнее всего, придется Волоту.       — Проведи со мной ночь, — оборвав ее мысли так буднично сказал Озар. О..., он определенно был уверен в своем очаровании.       Однако, внутри у Лады что-то оборвалось коротко и холодно, как нить. Потом в ней отозвался голос— прямой, без обиняков:       — С какой радости?       — Таков обмен. И это моя цена за него, — он не подался ближе, не стал убеждать; он был уверен, что так и будет.       — Если здесь девчонки готовы — ищи дурочку, — Лада сказала спокойно, но взгляд у неё стал жёстким, как стужа. — Я не стану.       Он не обиделся — он удивился, и это удивление было искренне детским: будто кто-то сдвинул привычную декорацию.       — Тогда — без ответа, обойдусь, — отрезала она и вышла, стараясь, чтобы ноги не дрожали.       Во дворе туман лежал тоньше, но от этого не легче. Волот стоял, как и положено — лицом к двери, будто высматривал кого-то.       — Хочу вернуться, — сказала Лада сквозь злость.       Он кивнул, не спрашивая «почему»; сухо, без соли на рану:       — Я хотел, чтобы ты сама увидела. Здесь — разные, — в его голосе не было ни оправдания, ни злорадства; только факт. Лада сжала кулаки:       — Думает, ему всё можно, — возмутилась она, когда они уже покинули жилье жрицы и шли вдоль домов обычных селян.       — Многим тут кажется, что можно. Это лечится временем и людьми, — сказал Волот и подал ей плащ. — Пойдём. Отдохнёшь. Потом — решим.