Утро

      Звук. Резкий, будничный.       Экран вспыхнул под щекой: «Сегодня защита».       Лада рывком поднялась — и мир распался на два несовместимых запаха. Не полынь — Пыль. Бумага. Дубовые стеллажи. Жёсткий свет лампы. Её голова — на стопке конспектов, рукав — в крошках ластика. Библиотека. Дедушкина. Та самая.       — Как?.. — голос не вышел.       Вчера — туман. Руки на дверном косяке. Узлы. Его плечо. Его смех, тихий, редкий. Ночь, в которой, казалось, мир наконец имеет смысл.       Сейчас — стол. Телефон. Холод пластика.       Она опустила взгляд на запястье. Круг-метка — прежний, не светится. Подушечка большого пальца машинально ищет шов повязки — её нет. Только кожа. Тёплая. Своя. Но тихая. Пустая?       Паника пришла, как волна после вздоха.       Это был сон? Несколько дней — сон? Так не снится. Так живут. Где он? Он проснулся — а меня нет. Он думает, что я ушла. Он снова стал молчать? Или злится? Он пошёл к Жрице один? Кощеи? Моя повязка у мельницы — разве я её держала?       Рот пересох. Сердце сбилось с ритма, как лампа, которая мигает на исходе.       Как вернуться? Где зеркало? Где круг? Фолиант — где Фолиант?       Телефон пискнул ещё раз, настойчивее, будто подталкивая в спину: «Напоминание: сегодня защита. Регистрация за 30 минут до…»       — Потом, — сказала она чужому воздуху. — Разберусь потом. Сейчас — идти.       Фолиант лежал там же, где она его открыла тогда: кожаный шнурок, витые знаки на обложке. Лада обожглась о мысль «взять» — и захлопнула книгу, завязала, сунула в сумку. Папки — в охапку, ноутбук — в чехол, ручка — за ухо. Ноги сами нашли коридор, стук каблуков эхом понёсся по пустому утреннему этажу. Лифт медленный, как сон. Лада сорвалась по лестнице. Воздух в фойе пах кофе и чужими духами. Голова гудела: это всё было? Если да — как сюда? Если нет — почему так больно? Почему на коже — след его ладони, хотя это невозможно? Как он сейчас дышит? Дышит ли? Он вообще существует без моего сна?              — Держи ритм, — шепнула она сама себе, и от этого стало ещё больнее.       Коридор перед кафедрой уже шумел чужими голосами. Она прижала папки к себе, вдохнула — раз, два — и рванула вперёд, на бегу вытаскивая пропуск. Повернула — и врезалась. В стену. Нет — в человека. Высокого. Широкого. Воздух вышибло; папки рассыпались веером по полу, по линолеуму побежали листы с правками деда.       — Простите! — выдохнула Лада, опускаясь на колени. — Я… я очень спешу, это я виновата…       — Это я, — сказал мужской голос, низкий, ровный, словно его вырвали из мыслей. — Не там стоял. Давайте… — Он присел рядом, начал собирать листы так аккуратно, будто каждый лист — узел, который нельзя рвать. — Ваши.       Он подал ей папку. Широкая ладонь, короткий шрам у костяшки — на миг Лада задержала взгляд, потому что пальцы казались… знакомыми. Тепло прокатилось по коже, как ток. Она подняла глаза. Телефон в её руке вспыхнул немым «Сегодня защита» — и тут же погас, будто уступая сцену. В воздухе щёлкнул шов между мирами — не разрез, не рана: стежок к стежку, нитка к нитке. Всё сошлось.       Лицо — не из её мира и из него одновременно. Тёмная рубашка вместо плаща. Короткая стрижка. И — глаза. Те же. Ровные, внимательные. Сдержанные, но свет в глубине — знакомый, как треск их печи. Взгляд, который сначала проверяет порог, а потом — тебя.       — Ты? — сказали они одновременно.       И окружение – университетский коридор, суетливые голоса, звонки, дедушкины правки, мокрый линолеум — на секунду провалилось в тишину, как туман в узкий луч.       Мир вдруг замер на вдохе…