Часть 1

Ночь чернильным занавесом опускалась на поместье Зенин. Редкие звёзды раздвигали приятный полумрак, освещая всё ещё цветущие сады холодным светом. Тяжёлый аромат сандалового дерева и воска от массивных свечей, которые зажигала снующая меж залов прислуга, пропитывал воздух, смешиваясь с вечерней прохладой. Она пробиралась сквозь приоткрытые сёдзи, играя со страницами книги, оставленной на татами. Тишина в этом доме — явление редкое, и длится она ровно столько, сколько требуется юному наследнику клана, чтобы разорвать её очередным раздражённым криком. Ичиро — тот, в чьих маленьких ладошках сходилось наследие отца и проклятая энергия, сияющая ярче, чем предсказывали старейшины. Ваш единственный сын, баловень судьбы и большая, несносная гордость Наои. — Котёнок, ради всего святого, хватит реветь, — сердце болело за любимого ребёнка, и ты, проводя руками по копне непослушных светлых волос мальчишки, пыталась сгладить углы. Блестящие от слёз щёки, нос красный, опухший от бесконечного натирания хлопковым платком — сейчас он меньше всего походил на подлинного наследника власти своего отца. — Папа скоро вернётся. Ты же знаешь, что это значит. Ичиро едва исполнилось шесть, а умом и силой он уже с лихвой превосходил своих ровесников. Душа, упрямее, чем у любого взрослого, стремилась к свободе и беспрекословному подчинению даже самым абсурдным желаниям. Тёмные глаза прищурились, сверкая влажным блеском при свете недавно зажжённых свечей, будто он перебирал в уме возможные варианты ответа. — Что папа возвращается в это время… — пробормотал он, вытирая рукавом лицо и размазывая по щекам зелёные сопли. — Ты всегда так говоришь, а потом я жду его вечно! Пришлось подавить рвущийся наружу недовольный вздох. Ичиро был твоим солнцем, маленьким чудом, но избалованность, сочившаяся из ещё не окрепшего детского тела, превращала сына в настоящую бурю. Он, подпитываемый бесконечной любовью и вниманием клана, бесстыже пользовался снисходительностью всех, включая отца. Конечно, часть ответственности за эти капризы лежала на тебе. Долгожданный первенец, ребёнок, что волей судьбы стал связующей ниточкой с мужем. Ты не могла не баловать его. Потакала капризам и любила слишком сильно, чтобы быть строгой. А Ичиро тем временем уже давно переплюнул характер Наои, наращивал проклятую энергию и в столь юном возрасте заслужил статус гордости клана. Старейшины, надутые индюки, пророчили мальчику великое будущее, слуги шептались, качая головами, а несчастные няньки не выдерживали дольше недели. — Верно, — осторожно опустившись на колени, чтобы быть на одном уровне с сыном, ты поправила пояс его хакама и пригладила непослушные волосы. Маленький ёжик недовольно бурчал и сопел, снисходительно принимая заботу матери. — Давай попросим кого-нибудь помочь тебе умыться. Папа точно не обрадуется, если увидит это… произведение искусства на твоём лице. Ичиро фыркнул, скрестив руки, точь-в-точь копируя позу своего отца. Тот же взгляд и складочка меж бровей. Он порой походил на Наою больше, чем сам мужчина, вызывая невольную улыбку. Ему от тебя почти ничего не досталось. Незнающий человек никогда бы не догадался, что мальчишка — твой сын. — Не пойду никуда! Я буду ждать отца здесь! — заявил он, топнув ногой. — И никакая женщина мне не указ! Тяжёлые шаги эхом разнеслись по длинным витиеватым коридорам поместья. Удушающе тяжёлая аура просочилась в сад раньше, чем в дверном проёме возник Наоя Зенин. Мальчик под его пугающим взглядом неловко стушевался, но гордо расправил плечи, приветствуя действующего главу клана. Ичиро лучше кого бы то ни было знал, что отец презирает слабость в мужчинах, а потому, даже напуганный, старался держать лицо. — Эта женщина — твоя мать, мелкий ублюдок, — звонкий удар сотряс воздух, когда Наоя отвесил сыну лёгкий подзатыльник. Больше чем слабость, он, на удивление, презирал неуважительное отношение к своей женщине. Времена идут, и мисогинические устои мужчины менялись, уступая место цепкому чувству любви. Зенин, как и прежде, относился к женскому роду в поместье пренебрежительно, но своей жене делал поблажки, ценил её и советовался в вопросах, в которых сам испытывал сомнения. Мальчишка даже не дрогнул, давно привыкший к суровой грубости отца. Надулся, заправляя нагадзюбан, и покосился на мать, вызывающе задрав подбородок. — Даже не думай, — продолжил Наоя, прищурившись. — Сопли свои зелёные по всему лицу размазал. Иди умойся, тогда я, так и быть, подумаю, стоит ли тратить на тебя своё драгоценное время. Недовольно сопя, бурча себе под нос заученные ругательства, Ичиро умчался вглубь поместья. Оттуда тут же донёсся звон посуды, причитания служанок и громкий голос сына, требующий то ли воды, то ли внимания. Ты невольно улыбнулась, наслаждаясь воцарившимся спокойствием и слабым ароматом цветов, подхваченным порывом ночного воздуха. — Проклятье рода Зенин, — голос Наои выдернул из задумчивости, заставив повернуть голову. Он нахмурился, устало потирая переносицу. — Даже не знаю, что хуже: не иметь наследника вообще или мучиться с этим отродьем. — Спешу напомнить, что это «проклятье» — твой сын. — Тч, — мужчина отмахнулся привычным небрежным жестом и шагнул ближе, вдребезги разбивая созданную дистанцию. — Молчи, женщина. Не хватало мне ещё твоих нравоучений. — Правда глаза колет, да? — ты ловко скользнула холодными пальцами меж складок его тёмного кимоно и улыбнулась. Наоя напрягся лишь на секунду, а после и сам склонился к женским рукам. Тяжёлые от усталости морщинки на красивом лице тут же разгладились, сменяясь чуждой ему мягкостью. Простое присутствие любимой сглаживало острые края мужчины, и возраст своё брал. Юношеское желание поставить на колени весь мир превратилось в стремление обрести обычное счастье, которое Зенин так некстати нашёл в тебе. — Слишком острый язык для женщины, — сухая улыбка тронула уголки его губ. Он склонился, чуть крепче сжимая твою талию, и оставил смазанный поцелуй чуть ниже виска. — Ты хоть понимаешь, сколько проблем мне доставляет этот мальчишка? — О, я прекрасно понимаю. Но, знаешь, он весь в тебя. Та же упрямость, тот же взгляд, будто весь мир ему должен. Ты сам создал это «проклятье». Наоя сухо усмехнулся, и смех этот сочился какой-то странной нежностью. Тёплой, отеческой, будто всё происходящее было для него уже родным и устоявшимся. Он и сам не мог объяснить разросшееся в нём внезапное чувство, когда семья заняла первое место в безумно бьющем потоке жизни. И, видят боги, ему это действительно нравилось. Вот так просто, среди всей суматохи, борьбы за власть, смертей и проклятий, клан Зенин обрёл своё хрупкое счастье в теле ребёнка. Капризного, непослушного, избалованного, но безмерно любимого своими родителями. — Папа, — внезапно вернувшийся Ичиро с присущей ему небрежностью разрушил царившую между вами идиллию. Тёплый момент соскользнул лёгким покрывалом, возвращая в беспощадную реальность. — Я хочу знать кое-что. — Ну, выкладывай, мелочь. Что там у тебя? — Почему ты полюбил маму? — мальчишка нахмурился, пальцами перебирая пояс своего кимоно. Взгляд, не по-детски серьёзный, сперва метнулся к тебе, а затем вернулся к отцу. Сердце пропустило колкий, предательский удар. Вы такие вещи никогда не обсуждали, и, хоть ты ни на мгновение не сомневалась в чувствах мужа, лёгкий трепет тут же заполнил желудок. Бархатные крылья бабочек подобрались опасно близко к груди, и позорный девичий румянец окрасил лицо до самых мочек ушей. — Что за глупый вопрос? — Наоя ворчал, то ли смутившись собственных мыслей, то ли не считая уместным объяснять что-то подобное ребёнку. — С каких пор тебя волнуют такие вещи, а? — Я просто хочу знать! — Ичиро топнул ногой, сжимая маленькие кулачки. — Ты всегда говоришь, что мама — заноза в твоей заднице, а потом вы целуетесь. Как это вообще работает? Подавить наступающую волну хохота оказалось сложнее, чем можно было предположить. Пришлось зажимать ладонью рот, отворачиваясь в сторону. Наоя бросил на тебя полный недовольства взгляд и сложил руки на груди, будто перед ним вопрос мировой важности, на который ему не шибко хотелось отвечать. — Ну, давай, Зенин, — поддразнила ты. — Расскажи сыну, как это работает. — Слушай, мелкий, — он закатил глаза, опускаясь на одно колено, чтобы заглянуть в глаза мальчишке. Голос понизился до заговорщицкого шёпота, точно он делился тайной, о которой никто, кроме них, не должен знать. — Думаешь, мне самому это нравится? Твоя мать — самая раздражающая женщина из всех, кого я знаю. Она не умеет держать язык за зубами, постоянно дерзит и огрызается, лезет туда, куда не просят. У неё хватает наглости мне перечить! — Наоя замялся, точно подбирая слова, что для Зенина было почти немыслимо. — Но в то же время твоя мама — единственная, кто не боится меня. А ещё у неё отличная задница. Но это секрет. Не говори ей, а то зазнается. — Я всё слышала, Зенин! Подбирай выражения. Ты с ребёнком разговариваешь! — Он — мужчина в первую очередь, — возразил муж, за что тут же схлопотал лёгкий подзатыльник. — Значит, ты любишь маму, потому что она не боится тебя? — уточнил мальчик, и Наоя поднялся, отряхивая подол кимоно. — Можно и так сказать. А теперь иди спать, хитрый змеёныш. Или ты думаешь, что я буду всю ночь тут с тобой болтать? Ичиро недовольно надул губы, пряча ладошки в широкие карманы хакама, но, к удивлению, послушно развернулся и потопал к своей комнате, бросив напоследок: — Я тоже буду любить кого-нибудь, кто не боится меня! Шаги сына стихли в треске свечей и стрекотании сверчков. Ночь уже вступила в свои законные права, окутывая густой тьмой раскидистые ивы и мерный плеск воды в садовом пруду. Зенин вглядывался в эту тьму, точно заново прокручивал в голове сказанные ребёнку слова, улыбаясь собственным мыслям. Ты шагнула ближе, обнимая широкую мужскую талию, носом зарываясь меж лопаток. — Неплохо для человека, который терпеть не может говорить о чувствах. — Не привыкай, — пробормотал он в ответ, оборачиваясь, чтобы притянуть тебя ближе. Сухие губы нашли твои в холодном свете луны, увлекая в лёгкий, как аромат жасмина, поцелуй.