ГЛАВА ПЕРВАЯ

ДОЖДЬ ЛИЛ С ТЯЖЁЛЫМ КАДАНСОМ, словно небеса точно знали, куда направляются. Каждая капля ударяла по крыше кареты, словно скорбный барабан, аккомпанируя медленному маршу лошадей по булыжной мостовой. Воздух был густым от сырости, с запахом мокрой земли и прелой листвы. Альма Аддамс прижалась лбом к запотевшему оконному стеклу. Она смотрела на кривые деревья, обрамлявшие тропинку, которые сгибались под напором бури, словно фигуры, крадущиеся за вновь прибывшими. В тусклом свете их очертания напоминали трупы, поднимающие руки из могил. «Чудесно», – пробормотала Альма с кривой полуулыбкой. – «Кладбище, замаскированное под лес». Перед ней Гомес Аддамс, её старший брат, наклонился вперед. Его тёмные глаза сияли тем всепоглощающим чувством, которое было его отличительной чертой, словно самая мрачная сцена была подарком судьбы. «Сестра, разве ты не чувствуешь этого?» – пылко воскликнул он. – «Воздух живой, полон тайн. Это место создано для нас». Альма искоса посмотрела на него с безропотным терпением человека, слишком хорошо знающего пылкость брата. Они оба разделяли врождённую тьму своего происхождения, но если Гомес был страстным и пылким, то она – безмятежной, расчётливой, неземной. Экипаж резко остановился. Альма подняла глаза, и, едва выйдя, холод пронзил её, словно нож. Перед ними возвышались чёрные ворота Академии Невермор, покрытые мхом и такие древние, что, казалось, были закрыты веками. Надпись, вырезанная над входной аркой, едва различима сквозь туман: «Верность и Честь». Главное здание возвышалось, словно забытый колосс, а горгульи наблюдали за ними с карнизов и окон, похожих на пустые глаза. На мгновение Альме показалось, что вся академия дышит, словно само место знает о её прибытии. «Великолепно», – воскликнул Гомес, театрально поправляя пальто, словно собираясь войти в театр. Внутренние коридоры были ещё более тревожными, чем фасад. Длинные тёмные каменные коридоры тянулись в нескольких направлениях, украшенные старыми картинами, чьи глаза, казалось, с подозрением следили за ней. Витражи пропускали свет оттенков крови, болезненно-зелёного и траурно-фиолетового. В воздухе пахло расплавленным воском и старой пылью. Эхо шагов других студентов плыло вдали, смешиваясь с постоянным гулом, словно стены хранили голоса прошедших поколений. Альма шла спокойно, но её глаза анализировали каждую деталь: тени в углах, узор мрамора, ритм часов. Её присутствие сливалось с эстетикой места: иссиня-чёрные волосы, кожа, бледная, как необработанный мрамор, тёмные губы, образующие почти неразборчивое выражение. Она не выглядела чужой: она, казалось, была создана для того, чтобы принадлежать к этим теням. Группа студентов остановилась, увидев её проходящей мимо. Некоторые перешёптывались, другие просто смотрели на неё с любопытством, со смешанным чувством страха и подозрения. Альма сразу это заметила: она была чужой, даже среди чужих. И это её забавляло. Тревожная улыбка расползлась по её губам. Этого жеста было достаточно, чтобы мальчики отвернулись и поспешили уйти. «Кажется, мне здесь нравится всё больше», – пробормотала она. Наконец, они добрались до большого зала. Директор, женщина со строгим поведением и мраморными чертами лица, ждала их, скрестив руки. Её взгляд был жёстким, привыкшим измерять и сгибать волю. Альма выдержала этот взгляд, не дрогнув, отвечая на него взглядом, словно сама испытывая силу власти. Директриса говорила о правилах, об истории, о важности «Невермора» как убежища для тех, кто отличается от других. Альма почти не слушала. Она была слишком занята разглядыванием витражей, проецирующих искажённые фигуры на пол, далёким шёпотом чего-то, чего она не могла видеть. После окончания церемонии Гомеса отвели в другое крыло. Альму же проводили в её спальню. Коридор был безлюден, а тишина была настолько плотной, что казалась вязкой. Она открыла дверь спальни и оказалась в большом помещении, освещённом лишь слабым светом грозы, проникающим сквозь окна. Её чемоданы лежали на полу, всё ещё закрытые. Альма закрыла глаза и тихо пробормотала заклинание, едва коснувшееся её губ. Воздух вибрировал от невидимого шёпота. Чемоданы один за другим открывались сами собой, и вещи начали парить, вставая на свои места. Стеклянные банки с сушёными травами, кожаные гримуары, древняя лира, несколько чёрных свечей. Всё нашло своё место с математической точностью. Внезапный шум насторожил её. Не открывая глаз, она протянула руку и наколдовала кинжал, который метнулся в сторону незваного гостя. Она спокойно открыла глаза, ожидая увидеть сцену, залитую кровью. Но нет. Кинжал остановился в нескольких дюймах от лица молодой женщины, нежно зажатый между её пальцев. Злоумышленница не выглядела испуганной; напротив, она радостно улыбалась, словно ожидала такой реакции. «Это было настоящее нападение», – игриво сказала она. – «Мне жаль, что не получилось». Альма ответила не сразу. Её глаза, глубокие и тёмные, молча изучали её, словно пытаясь понять, что скрывается под маской наглости. Любая другая в ужасе убежала бы. Эта же девушка, напротив, стояла с тревожным спокойствием. «Я могла бы убить тебя», – заявила Альма. «И это было бы здорово», – ответила девушка, с блеском в глазах, подходя и протягивая ей кинжал рукоятью вперёд. «Мортиша, Мортиша Фрамп». Последовала короткая пауза. Альма колебалась, словно оценивая риск, принимая протянутую руку. Наконец она пожала её, хотя другая всё ещё крепко сжимала кинжал. На губах Альмы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. «Альма Аддамс».